Оказывается, даже в элитной школе дети знают матерные слова. Я бы даже сказала так – в элитной школе знают элитные маты. Потому как некоторые слова из их лексикончика я вообще слышала впервые.
– Жесть!
– Это просто капец!
– Офигеть! Эй, вы в порядке?!
– *Запрещено цензурой*!
– Ва-а-аще, – проговорил то ли восхищенно, то ли со страхом школьник с дырявыми руками.
– О, боже! – закричал какой-то испуганный женский голос – скорее всего, учительницы, которой ребята помогали. – Вы живы? Ребята!
– Живы, – отозвался не своим голосом Зарецкий, продолжая все еще прижимать меня к себе.
И я не вырывалась – так и стояла, почти не смея дышать, уткнувшись носом в темно-синюю форму, от которой едва различимо исходил пленительный тонкий аромат одеколона, напоминающий ночную свежесть декабря, приправленную лесным снегом и нотками непонятно откуда взявшегося лайма.
Я едва слышно выдохнула. Отозвался не своим голосом? А я знаю, какой у него свой, а какой не свой голос?
Это единственное, что пришло мне в голову – больше ничего в ней не было.
Я никогда в жизни не чувствовала себя так, словно стояла на краю скалы над пропастью с бушующим морем, над которым играл с болезненно блестящими звездами молодой северо-западный ветер. Стою так, что до края осталось всего полшага, и стою босиком на холодном гладком сыром камне, в любую минут готовая упасть в морскую бездну, но стою не одна – а с тем, кто сможет меня спасти. Его руки на моей спине. И я верю этим рукам. И неясному успокаивающему шепоту.
Я не могла понять, сколько мы так простояли – несколько секунд или несколько вечностей – я словно попала в другую реальность с невероятно замедленным временным потоком.
Брызги соленого бушующего моря долетели до моих ног, и я очнулась, тут же услышав звуки этого мира."
"Оказалось, что никто мне ничего не шептал – это были новые изощренные выдумки моей фантазии, пребывающей, как и весь мозг, в шоковом состоянии от случившегося. Более того, в ухо мне громко и слегка грубовато сказали:
– Эй, ты в порядке?
А после так же грубовато схватили за плечи и оторвали от удобной груди Ярослава, вернее, он сам меня от себя отодрал, а после, заложив руки за спину, наклонился ко мне, прищурился и, всматриваясь в мое бледное лицо, заявил:
– Все с ней нормально!
– О, господи, как хорошо, что все обошлось! – всплеснула руками симпатичная брюнетка средних лет в темном костюме с серебряной брошью-рыбкой.
Глаза у нее были встревоженными и блестели – видимо, она видела основные действия нашей драмы.
