А несколько последних дней его буквально закружило… Как будто он снова оказался в горячей пустыне Йемена. Он вспомнил рассказы стариков-аборигенов о том, как сводит с ума пустыня, и тогда человек бросается вдруг в раскаленное пекло. И бредет, бредет за миражами среди постоянно меняющихся барханов до тех пор, пока не погибнет… Страшная питерская осень девяносто четвертого обладала такой же засасывающей силой. Она представлялась Обнорскому черной дырой, провалом, воронкой, в которой погибали люди, мысли и корабли… Там свистели пули и рассекали воздух бейсбольные биты.
Там каркающим смехом заходился благообразный старичок с Библией. Там иронично улыбался европеец Наумов.
Воронка напоминала раструб гигантской мясорубки. Она выдавливала из себя кошмарный человеческий фарш. И требовала нового сырья.
Андрей Обнорский припарковал свою машину возле дома. Какое-то время он сидел за рулем неподвижно, всматриваясь в темень за работающими дворниками.
И вдруг он понял, какого именно штришка не хватает в привычной картине… К дому он приехал один — без обычного сопровождения!
Андрей механически перемыл посуду и убрал тот бардак, который бывает только после пьянки.
Изредка он поглядывал в окно, но машина с наружкой Наумова так и не появилась.
Не очень убедительная мысль о том, что сопровождение потеряло его по дороге от госпиталя до дому, не подтверждалась… Прошло уже больше часа, как он вернулся. За это время машина наружки успела бы подтянуться.
Значит, Николай Иваныч Наумов снял наблюдение.
Что это может означать? А черт его знает, что это может означать!
Андрей сидел за столом в кухне, курил и смотрел, как стелется голубоватый дымок сигареты… А может, не было никакого наблюдения? Может, все это бред? Галлюцинация? И Никита прав — мне нужно лечиться?… На слабо мерцающем экране телевизора появилось изображение парома. Надпись ESTLINE на белоснежном борту. И ESTONIA на носу. Потом корабль исчез, и появилось лпцо диктора. Его губы беззвучно шевелились.
Из пепельницы поднимался дым непогашенной сигареты. Безумие достигло апогея.
Безумие, казалось, достигло апогея… И раздался звонок в дверь. Длинный-длинный звонок в дверь. Трос, удерживающий груженный медью трейлер, лопнул. Спецэшелон N 934 дал протяжный гудок. На экране телевизора толстый Ельцин что-то говорил несостоявшемуся саксофонисту Биллу Уильяму Джефферсоиу Клинтону."
"Снова раздался звонок. Обнорский вздохнул и пошел открывать.
