С зеркала осыпалась амальгама…
Изоляция Обнорского не была абсолютной. Иногда стекло пропускало звуки: человеческие голоса, обрывки музыки, шум улицы. Некоторые голоса принадлежали уже мертвым, некоторые — еще не родившимся. Он слышал выстрелы, стоны предсмертные и стоны любовные, шум ветра и шорох осенней листвы. Он видел руки, умело снаряжающие магазин винтовки. И другие руки, которые бойко что-то писали. Желчный человек с шариковой ручкой писал казенную бумагу про него, Андрея Обнорского. При желании он мог бы заглянуть через плечо писавшему… Ему было не интересно.
Более того — не нужно.
Обнорский бросил пить и даже начал ходить на работу. Строго говоря, он не знал, зачем все это делает. И кому это надо. Он ходил в редакцию, общался с ребятами, с посетителями, отвечал на телефонные звонки, пожимал руки, улыбался, шутил… По вечерам он даже смотрел телевизор. Отделенные стенкой кинескопа, там тоже бегали какие-то странные люди, раскрывали рты. Телевизионный абсурд ничем не отличался от абсурда реального.
Телевизионное время было таким же абстрактным, разно-векторным, обманывающим.
Странно, но никто из общавшихся с Андреем людей не замечал эту стену. Почему вы ничего не видите? Почему?
Дважды Обнорскому звонил Никита Кудасов. Предлагал встретиться. Оба раза Андрей отказался, ссылаясь на занятость. Никита был удивлен, слегка обижен. Позвонил Ларс из Стокгольма. Он несколько раз пытался дозвониться и искренне обрадовался, когда это наконец удалось. Как дела, спрашивал Ларс, куда ты пропал, Андрей? Обнорский отвечал, что все о'кей, что он скоро прилетит… Андрей говорил и видел, как крутятся кассеты магнитофона.
Он отметил, как насторожился сотрудник прослушки после фразы «Скоро я сам прилечу».
Звонили многочисленные старые подружки Андрея. Довольно часто ему удавалось определить, кто именно звонит, в тот момент, когда телефон только издавал первый звук. Это избавляло от необходимости вести пустые разговоры. Впервые Обнорский подумал, что его нынешнее состояние имеет и какие-то плюсы.
Эта мысль даже позабавила его — она напоминала ситуацию, когда приговоренный к повешению спрашивает у палача: мягка ли веревка?"
"— Мягка, ваша милость! — отвечает палач. — Мягка!
Материалы оперативных установок легли на стол майора Чайковского спустя четыре дня — невероятно быстро. Видимо, Тихорецкий сумел подтолкнуть семерку. Ничего неожиданного в этих бумагах не было. В отношении Обнорского-Серегина установщики семерки не добыли ничего компрометирующего.
