– Магазинная цена этим книгам была рупь сорок, а я их продавал по пятерке…
– Ну и что?
С величайшим терпением Смолин сказал:"
"– Сейчас это называется «ну и что», а в те времена это называлось уголовным преступлением и каралось соответственно. Я ведь не только книгами торговал, но и тогдашним антиквариатом. С рук. Коробейником был, так сказать…
– Значит, вы уже тогда с антиквариатом…
– Ну да.
– А почему сразу не открыли свой магазин? Не было стартового капитала?
Смолин вновь обернулся к ней – и вновь вынужден был констатировать, что она говорила совершенно серьезно.
Он добросовестно попытался представить, как году в семьдесят седьмом (то ли определяющем, то ли решающем, то ли еще каком эпохальном году очередной пятилетки) приходит в Шантарский горсовет и кладет на стол заявленьице с нижайшей просьбою позволить ему открыть антикварный магазин… или любой другой. Да нет, чекистов не вызвонили бы – но, убедившись, что парнишка трезвехонек, в психушку бы позвонили тут же.
Куда ж еще сдавать советского комсомольца, вознамерившегося открыть свой личный магазин?
Может, это и прекрасно, что появилось новое, такое поколение, для которого иные детали советского времени – дурная сказка, в которую поверить невозможно. Вот только Смолин испытывал сейчас не радость за поколение новое, а нешуточную горечь за поколение свое, за все, что они перенесли тогда, когда запрещались и преследовались самые естественные для человека вещи.
Не в том беда, что читать запрещали, как стонут побитые молью демократы – а в том, что торговать нормально запрещали, лишали ремесла, которое человек освоил еще в каменном веке…
– Что вы ухмыляетесь?
– А что у вас было по истории в универе?
– Ну, в общем и целом…
– Понятно, – сказал Смолин. – Милая Инга, в те былинные времена человека, вздумавшего открыть свой магазин, в психушку бы сплавили по счету «раз».
Вы что, не слышали?
– Ну, я представляю… В общих чертах…
– Понятно, – повторил он. – Ну вот, а третий раз меня тягали за хранение холодного оружия. Холодным оружием были два тесака тыща восемьсот двадцать восьмого года и сабелька восемьсот пятьдесят пятого…
– Вы что, опять серьезно?
– Да вот представьте себе, – сказал Смолин.
