– Это я убил его, Алан, – произнес глухо Роберт, смотря на свои руки, – никакое это не самоубийство. И не спасал я его, когда выводил через свой балкон. Сделал вид, что услышал крики, предложил выйти через меня, раз его дверь закрыта, а сам оглушил его, как только он переступил порог моей комнаты, связал. Пять дней он провалялся на моей съемной квартире. Без воды и еды. За это время я увез Бэллу в Париж и устроил у себя дома. А потом вернулся и довел дело до конца…
Мы молчали оба. Ни я, ни он друг на друга не глядели.
– Я признаюсь тебе в этом сейчас, а завтра собираюсь сдаться с поличным, написать чистосердечное…
– Зачем? – спросил я искренне. – Он заслужил. Я не сдам… Там следак нарыл твои фото с Айзой. Я решу вопрос, все снова канет в Лету, не волнуйся.
Роберт усмехается под нос и отрицательно качает головой.
– Я все равно труп, Алан. Меня и не посадят, наверное. Либо помру еще на этапе следствия. Во второй почке тоже рак, метастазы уже по половине тела. Я не проживу и пары месяцев. Я сейчас проверялся снова, когда уезжал.
Поздно уже метаться…
– Бред, – качаю я головой, – онкология сейчас не приговор! Всё вылечат тебе!
Он накрывает мою руку своей. По-дружески. Искренне. И я поднимаю на него глаза и впервые смотрю на него не как на соперника. Я уважаю его. И понимаю.
– Мне нужно уходить, Алан… Пора… Я к Айзе хочу. Она, конечно, в раю, но вдруг мне хотя бы на минутку дадут с ней увидеться… Я любил Бэллу. Искренне любил. Трудно тебе, наверное, меня понять. Это не та любовь была, что у тебя к ней или у меня к ее сестре.
Более осмысленная, что ли, даже, может быть, отцовская. Да, наверное, я ей действительно отчасти заменил отца. Дал ощущение тепла и заботы, в которых она так сильно нуждалась. Поддержал, собой закрыл, когда ей казалось, что она оголена и беззащитна. А за это получил эту волшебную девочку, которая так грела меня эти годы… Можешь ненавидеть меня, но знай, что нам с ней хорошо было, вопреки всему. Пусть она не горела в моих руках никогда, но… Я не был ненавистным и нелюбимым.
Может быть, ты не сможешь даже никогда моего места в ее жизни занять. И не нужно тебе занимать. Я тебя своя любовь – яркая, искренняя, дикая… Ты только иногда ее обуздывай, эту свою любовь. Не смей делать больно моей девочке…
– Она была с тобой счастлива… – хрипло признал я. Потому что это было правдой. Эта правда жгла мне душу все эти годы. И я буду с ней жить всегда. Она будет сидеть в мрачных закоулках моей души. Моя кара, моя карма.
