Мои мускулы были так напряжены, как все мое пребывание в Болоте, когда моя жизнь, не то, что мое достоинство, была в опасности.
– Может немного кофе? Я заварила свежий, – на сей раз ее голос потеплел.
Проклиная свою трусость, я продолжала пялиться в огонь, отрицательно качая головой.
– В чем дело, Ангел?
Я напряглась, затем повернулась. Уверена, что на моем лице было нескрываемый шок.
– Откуда ты…?
– Она назвала тебя так. Когда вы обе спали, – улыбка Руби стала шире, ее глаза светились пониманием. – Как бы там ни было, тебе идет.
– Руби, я…
Она подняла одну руку.
– Не надо объяснять, Тайлер. Может быть, я стара и седа, но я знаю любовь и вижу ее, когда она светиться в лицах, – улыбка согрела ее лицо, изборожденное морщинами. – И ты любишь ее очень сильно, ведь так.
Это не был вопрос.
Ошеломленная, я смогла только искренне ответить.
– Да.
Мудро кивнув, она сделала еще глоток кофе, не сводя с меня глаз.
– Ей очень повезло.
Я знала, что она говорит не о спасении Айс от неминуемой смерти.
– Ты не права, – сопротивлялась я слезам, которые снова начали колоть мне глаза, – Это мне повезло.
– В таком случае, вам обеим.
И также, как в детстве, я сумела найти в ней понимание и даже любовь, в которых я сейчас так нуждалась. Заметив мои слезы, она протянула ко мне руки, и я бросилась к ней, уткнулась лицом, прижалась всем телом, к такой теплой, ароматной, уютной, позволив моим эмоциям взять вверх.
Мои слезы лились сплошным потоком, намочив ее халат. А она просто держала меня, убаюкивая, как делала это, когда я была ребенком, и родители оставляли меня у нее.
Итак, день, который начался так чудесно и имел такое ужасное продолжение, закончился намного лучше, чем можно было бы ожидать.
И я была очень благодарна этому.
***
События двух последующих недель потребовали бы терпения святых, и я не собираюсь подробно останавливаться на них. Позволю себе лишь сказать, что-то новое, что приносил каждый день, можно обозначить одним словом «расстройства». И остановимся на этом.
Как и сказал доктор, пневмония внесла свою лепту в состояние моей беспокойной подруги.
Сказать, что Айс была плохим пациентом, это как сказать, что Мать Тереза была хорошей женщиной: теоретически верно, но во много раз преуменьшено.
Не то, чтобы она была из разряда постоянно жалующихся, нет, таковой она не была. С такой было бы проще иметь дело, такой была я сама, когда жила с родителями.
Нет, Айс была чем-то в духе: «не говорите мне, что я больна, потому что это не так».
