В лицо ударил холодный воздух, сугробы снега были чуть ли не по пояс. Я задрожала от холода и засунула онемевшие руки поглубже в карманы обтягивающей куртки, столь благородно предложенной мне Буллом.
Айс, в соответствии со своей кличкой, была невозмутима, как будто пребывание в сугробе снега в половину собственного роста было ее ежедневной работой. Я было позавидовала такой выдержке, но поразмыслив о цене, которую ей пришлось заплатить, пересмотрела свое отношение.
Лучше я буду дрожать все дни напролет.
Булл спустился со своей стороны кабины и подошел попрощаться. Он широко улыбался и был похож на доброго гризли, выпрашивающего подаяние на обочине дороги.
“Неужели ты не хочешь отдохнуть хотя бы несколько минут?” – спросила я: “Конечно, это ничем не примечательный городок, но кафе должны быть открыты, и в них варят отличный кофе”. Они могли наливать в кружки хоть скипидар, пока жидкость была горячей, она представляла для меня деликатес.
Булл улыбнулся, слегка погрустнев: “Если вы не возражаете, мэм, в следующий раз я обязательно воспользуюсь вашим предложением.
А сейчас меня в кабине ожидает компания охотников. И моя оплата вместе с ними”.
Я сочувственно кивнула. Я всегда могла понять нужду, порой мечтая никогда не проходить ее уроков. Особенно сейчас. “Спасибо, Булл. Я не знаю, чтобы мы делали без твой помощи. Ты – великий человек”.
Последующий за этим румянце растопил снег в радиусе десяти миль, и, как бы это не было жестоко, я не смогла удержаться от усмешки, заключив Булла в сердечные объятия.
“Я хотела сказать: береги себя”.
“Ты тоже”, – ответил он, крепко обняв напоследок. И, не отводя глаз от меня, кивнул в сторону Айс: “И ее, договорились?”
“Обещаю”.
Затем этот огромный мужчина распрощался с Айс, забрался в свой грузовик, махнул напоследок и растворился в вихре белого выхлопа. Я еще повздыхала, наблюдая, как грузовик исчезает в бесконечном лесу, потом вытащила себя из глубокого сугроба на слабо мощеную дорогу, ведущую к городу.
Я посмотрела вниз по дороге, рассматривая город, и сердце кольнула легкая грусть. Он стоял такой заброшенный и пустой. Если зеленый – цвет отчаяния, красный – страсти, то серый – заброшенности. Казалось, какой-то безумный художник на грани самоубийства махнул кистью и выкрасил весь город серым цветом, готовя его к вечному погребению на какой-нибудь скучной выставке.
Хотя, напомнила я сама себе, летом городок выглядел также как и в межсезонье.
