Альберт Макки размышляет о возможной связи между суфийским мистицизмом и европейским франкмасонством: «Нас, пожалуй, очень удивили бы совпадения, существующие между обычаями и догмами софиев {sic!}, и нам, естественно, было бы любопытно выяснить поводы близкого общения, не раз имевшего место во время крестовых походов между мусульманской сектой философов и христианским орденом тамплиеров». Он подкрепляет свою аргументацию, цитируя в своих «Азиатских исследованиях» труды К.У. Кинга («The Gnostics and Their Remains»), Годфри Хиггинса («Anacalypsis») и сэра Уильяма Джонса.
Постепенно суфии разработали нечто вроде символического языка, при помощи которого выражали свои основные принципы. Они придали простым и привычным терминам новый, утончённый смысл, чтобы иметь возможность разделять духовные переживания с другими людьми подобных убеждений. Подобно трубадурам, они слагали песни и поэмы, явно любовные и даже сладострастные, и создавали у непосвящённых впечатление, будто увлечены удовлетворением страстей и потребностей плоти.
К.У. Кинг утверждает, что «арабские влияния ярко прослеживаются в поэзии трубадуров — полулюбовной, полумистической, как и её образец, и столь же резко отличающейся по духу от материализма классических элегических стихов, как остроконечная ""сарацинская"" архитектура со всеми её формами, подсказанными опорным шестом и пологом, отличается от тяжеловесного романского стиля, стремительно вытесненного ею»."
"«Рубаи» Омара Хайяма наводят на мысль, что этот прославленный изготовитель тканей для шатров и палаток[204] был разочаровавшимся человеком, находившим наибольшее утешение в «кувшине вина, книге стихов и тебе».
Так называемый «словарь любви и вина» был принят из тех же самых соображений защиты, что и фантастическая терминология алхимиков. Суфии всё дальше и дальше отходили от ортодоксального ислама, а, возможно, правильнее было бы сказать, что ислам постепенно отступал от простого и благочестивого примера своего основателя.
Расширение собственного видения ставило под угрозу положение суфиев. Не связанные более строгой ортодоксией мусульманского мира, суфии сочли целесообразным сделать вид, что у них нет занятий важнее, нежели предаваться наслаждениям, слегка омрачённым сознанием неизбежного конца.
Некоторые считают, что слово суфий происходит от корня, означающего «шерсть»; другие же отождествляют его с Софией, то есть «мудростью»[205].
