Восточные народы питают сильное пристрастие к аллегориям и преданиям, и буддийские легенды в период расцвета обращались в глубокому эмоциональному инстинкту, присущему человеческой природе. Буддизм критиковали за экстравагантность его учения, но она была в значительной степени результатом признательности верующих, отыскивавших бесчисленные способы приукрасить оригинальные повествования. Однако западный критик ошибается, считая, что простой человеческой истории Будды не существует. Только так получилось, что семя, упав на плодородную и подготовленную почву, буйно разрослось, питаемое поэзией и фантазией.
Повсюду те, кто восприняли учение, испытывали глубочайшую личную благодарность, что неохотно подтверждает некий писатель с совершенно небуддийскими религиозными убеждениями: «Я признаю, что буддизм принёс множество и других благ миллионам живущих в самых густонаселенных частях Азии. Он ввёл образование и культуру; он поощрял развитие литературы и искусства; до определённого момента он способствовал физическому, нравственному и интеллектуальному прогрессу; он провозглашал мир, добрую волю и братство людей; он не одобрял межнациональной войны; он открыто вставал на сторону социальной свободы и независимости; он в большой степени вернул независимость женщинам; он проповедовал чистоту помыслов, слов и поступков…; он учил самоотречению без самобичевания; он прививал великодушие, милосердие, терпимость, любовь, самопожертвование и доброжелательность даже по отношению к низшим животным; он пропагандировал уважение к жизни и сострадание ко всем созданиям; он налагал запрет на алчность и накопление денег и удачно использовал в течение некоторого времени своё заявление, будто будущее человека зависит от его нынешних поступков и положения, для предотвращения застоя, поощрения старания, поддержки добрых дел любого рода и облагораживания характера человечества»[76].
Никаких других объяснений, кроме приведённого выше, не требуется для понимания того, что именно наделило буддизм столь всеобъемлющей притягательной силой.
Он раскрывал в осязаемой форме надлежащий и подходящий кодекс, а более всего поощрял личную честность. Абсолютная искренность сверхидеи была настолько очевидной и неоспоримой, что люди высоких принципов и конструктивных намерений жадно воспринимали учение. Оно было особенно привлекательно для бесправных классов, которые находили мало утешения в других религиях того времени.
