Садаев заламывает мне ладонь, поставив на колени. Я бьюсь ими об паркет, и издаю тихий стон, потому что это было еще больнее.
— Я тебе шанс давал, принцесса, — мрачно произносит Садаев. А я покрываюсь холодным потом. Звучит его тон очень плохо. Очень, очень плохо. Запястья перехватывает что-то жесткое и затягивается на них. После чего этот зверь подтаскивает меня назад, к шведской стенке и привязывает к ней в очень неудобной позе. Плечи начинают ныть, а я в ужасе смотрю на него.
Он улыбается. Нет, оскаливает зубы в ухмылке.
Приседает напротив, наклоняется ко мне, и тихо произносит:
— Я сломаю тебя. Ты сделала огромную ошибку, попытавшись меня шантажировать. Не доросла еще до таких приколов. Соберись, принцесска. Пока я тут — у тебя есть шанс отделаться легким испугом. Не пойму, ты больно богатая, что ли, от такого щедрого предложения отказываться?
— Нет, — отвечаю я, — просто считайте, что у меня есть принципы."
"Мне страшно так, что тошнота подкатывает к горлу, как приливы на море. Я сглатываю раз за разом слюну, а потом она накатывает снова и снова.
Даже на секунду появляется мысль отдать Садаеву пистолет — со смазанными отпечатками, распакованный. Но это будет еще более глупо. Потому что он тогда меня точно прибьет этим же пистолетом. Он настолько зол, что я думаю, им же он и выкопает мне яму, и им же закопает.
Мне нужно потянуть время, чтобы иметь возможность как-то сбежать, если это вообще вероятно в моем положении. Может быть, договориться. Но дело в том, что мне неизвестно, что Садаев думает сотворить со мной дальше, и сколько у меня осталось времени.
Эта неизвестность просто убивает меня и мои нервные клетки миллиардами.
Он протягивает руку к моему лицу. Я чувствую прикосновение грубой, шершавой ладони. Зверь гладит меня пальцем по щеке, словно издеваясь.
— Принципы? — спокойно переспрашивает он, — принцесска, какие там, блин, принципы, из-за которых ты готова сдохнуть? У тебя бесплодие и ты впервые в жизни смогла залететь?
— Это вас не касается, — хмуро говорю я, а он похлопывает меня по щеке, как псину по морде, и убирает руку.
— У меня тоже есть принципы. Я обычно баб не обижаю, — он выпрямляется, возвышаясь. Мне кажется, что Садаев настолько огромный, что его фигура заслоняет собой свет из окон, — но для тебя я исключение сделаю. Хочешь дождаться времени, когда аборт поздно будет сделать? Дождешься, принцесса. Возле меня. Под присмотром. Будет у тебя время еще подумать, пока я занимаюсь твоими друзьями.
