— Понимаю, но… может, стоит заявить в полицию?
— Чтобы меня подняли на смех? Это вы хотите сказать?
— Не вижу ничего смешного, здесь угроза вашей жизни! — сказала она, и до Страйка дошло, почему она убрала это письмо вместе с конвертом в отдельную папку; он даже немного смягчился.
— Пусть лежит в общей стопке, — распорядился он и указал на конторский шкаф. — Если у человека было намерение меня убить, он сделал бы это давным-давно. Мне уже полгода приходят такие письма — где-то валяются. Итак, вы сможете удерживать рубежи, пока меня не будет?
— Как-нибудь справлюсь, — ответила она, и Страйка позабавили кислые нотки в ее голосе и явное разочарование оттого, что никто не собирается снимать отпечатки пальцев с угрожающих письменных принадлежностей с изображением котенка.
— Если что, номер моего мобильного на визитках в верхнем ящике стола.
— Хорошо, — сказала она, не глядя ни на него, ни на ящик.
— Захотите выйти на обед — пожалуйста. В столе есть запасной ключ.
— Понятно.
— Тогда до скорого.
Он остановился сразу за стеклянной дверью, у тесного, сырого туалета.
Ему приспичило, но из уважения к деловой сметке, к бескорыстной заботе секретарши о его безопасности Страйк решил потерпеть до паба и двинулся вниз по лестнице.
На улице он закурил, свернул налево, миновал закрытый бар «12 тактов» и устремился по узкой Денмарк-плейс, мимо витрины с разноцветными гитарами, мимо синих пластмассовых загородок с хлопающими на ветру листовками, подальше от беспощадного грохота отбойного молотка. Обогнув кучи мусора и обломков у «Сентр-пойнта», он оставил позади гигантскую золотую статую Фредди Меркьюри над входом в театр «Доминион» на другой стороне улицы: склоненная голова, вскинутый кулак — ни дать ни взять языческий бог хаоса.
За кучами мусора и дорожной техникой уже виднелся затейливо оформленный фасад паба «Тотнем»; Страйк, с удовлетворением сознавая, как деньги жгут ему ляжку, толкнул дверь и окунулся в безмятежную викторианскую атмосферу темного, отполированного резного дерева и хромированной латуни.
Невысокие перегородки из матового стекла, барные стулья, обитые состаренной кожей, золоченые панно с херувимами и рогами изобилия знаменовали собой уверенный, незыблемый мир, составлявший приятный контраст с развороченной улицей. Страйк, взяв себе пинту «дум-бара», прошел в дальний конец безлюдного зала, поставил стакан на высокий круглый столик, под вычурно расписанным куполом потолка, и первым делом сбегал в туалет, где висел неистребимый запах мочи.
