– Ну что для тебя две тысячи баксов? Деньги? – взывала к совести Люка.
Тата задохнулась от возмущения:"
"– Как ты вообще могла мне позвонить и еще денег требовать? За всю жизнь времени не нашла покаяться! – негодовала Тата. – Меня твои проблемы не касаются!
– У тебя детей нет, где тебе меня понять?! – успела выкрикнуть Люка.
Возмущаясь, рассказывала матери, а та спокойненько так:
– Ну дала бы, пропадет ведь парень, себе не простишь.
– Мам, ты что? – заходилась от возмущения Тата.
– Я о тебе думаю, если что, как ты будешь с этим жить?
– Ну, знаешь, это слишком!
Хотя и правда ночью не уснула, мучилась, злилась на всех: на наглую Люку, на мать, на себя.
Плакала.
– Чем я ей обязана? Всю жизнь ни о чем не беспокоилась, а могла бы, как я, покрутиться и подумать, что сыновья растут. Опять влезла в мою жизнь.
Встала разбитая, лицо в красных пятнах – это нервное. Мать исподтишка посмотрела и тихо сказала:
– Ну что ты так маешься, дай ей половину – компромисс. И поможешь, и совесть будет чиста. Спать будешь спокойно.
– Из моих рук – никогда! – гневно сказала Тата, этой фразой давая матери руководство к действию. «Ох, и умна», – подумала мать про дочь. «Ох, и умна», – подумала дочь про мать.
Этим же вечером Нонна Павловна отнесла тысячу американских долларов Люке. Сама, из своих рук:
– Сколько смогли. – И протянула Люке деньги. Люка плакала, гладила Нонне Павловне руки.
– Я достану остальное, я вам до конца жизни… – Понимала ведь, что никогда не отдаст.
Вечером Тата пересчитала потихоньку заначку, все поняла и успокоилась.
Больше они с матерью это ни разу не обсуждали.
И грянул дефолт. И в который раз рухнуло и разбилось наше такое условное благополучие. Полетели фирмы и фирмочки, банки и банчочки. Кто устоял – честь и хвала, кто-то даже поднялся, объявив иностранным партнерам банкротство, вместе, стало быть, с родной страной. Не отстаем.
И продавались квартиры, офисы, магазины, заводы. Как продавались, так и покупались. И рухнула Машкина фирма. Не устояла. И укатили они с мужем с неохотой в Германию.
Там скука, там не развернешься. Но пересидеть придется. Машка верила, что еще вернется.
Тата осталась опять на бобах, опять без работы – в объявлениях о вакансиях уже оговаривали возраст. Правда, стала брать через знакомых какую-то работу на дом – пустяки, но хоть как-то этим кормились.
И еще оставалась заначка, слава богу, жизнь научила. Но скоро стало как-то очень резко падать зрение.
– Это у тебя от отца, у него к старости все слепли.
