Господи, подумать только, я сижу на столе генерального директора! А он сам развалился в своем кресле передо мной и по-хозяйски медленно поглаживает мои щиколотки.
— Как твои ножки? — вдруг спрашивает он хрипловато-бархатным голосом.
— Новые туфли долго носить обычно некомфортно. Не натерла за день?
— Немного… — от волнения перехватывает дыхание, и я судорожно сглатываю, чтобы повторить: — Немного натерла, но там ничего страшного.
— Я посмотрю.
Не спуская с меня глаз, Царевичев стягивает с моих ступней нежно-голубые туфли и ставит их рядом со мной на широкую черную столешницу.
Боковым зрением я вижу, как сверкают-переливаются на аккуратно закругленных носочках хрустальные капельки, и кажется, что каждая из них лукаво подмигивает мне.
Чувствую сквозь тоненькие чулки теплое прикосновение сильных ладоней на своих ногах. Они разминают их и поглаживают, надавливая на какие-то особые нервные точки, от которых к моим коленям поднимается восхитительно приятная дрожь.
Я тихо вздыхаю, чуть расслабившись, и тут же снова напрягаюсь от ощущения губ Царевичева на подъёме моей стопы.
В какой момент массаж перестает быть массажем, затуманенное сознание не улавливает. Я просто ошеломленно замираю, ощущая на себе обжигающие поцелуи. Они медленно поднимаются выше, от щиколотки к голени, потом переходят на колено и ещё выше.
Зрение словно затуманивается, а в ушах бешено танцует пульс.
Как же прекрасны поцелуи любимого мужчины Как они желанны и головокружительны. Мне хочется, чтобы он целовал меня всю, везде, де только можно.
— Артём… — получается только выдыхать почти беззвучно в попытке произнести что- то связное. — Артём…
Только вот что я хочу сказать, уже и сама не понимаю.
Слышу тихий шорох его одежды, шелест своего задираемого платья и чувствую, как скользит по раскинутым бёдрам нежный шелк. Царевичев вдруг приподнимается с кресла и, обхватив меня за талию, пересаживает со стола на свои колени.
И медленно, осторожно опускает на себя.
У меня вырывается слабый стон, который он тут же ловит глубоким поцелуем.
Я вытягиваюсь напряженной струной в ожидании жёсткой страсти, которую он сейчас обрушит на меня, но Царевичев не двигается. Только целует с самозабвенной жадностью и прижимает к себе в кольце собственнически крепких объятий.
— Не спеши, Катя, — шепчет, оторвавшись от моих распухших губ. — Расслабься, маленькая. Я люблю тебя, слышишь? Я тебя люблю.
— Слышу, — отвечаю ему, вся дрожа от противоречивых ощущений. Расслабиться никак не удается.
