Вы знаете, как тесен бывает мир… и судьба талантливого художника Николая Тихонова сложилась так, что он просто не мог открыть для себя новые горизонты хоррора и добиться известности. Именно поэтому мы с Аристархом и спонсором выставки Беатрисой назвали так мероприятие — «Новые горизонты хоррора». И я рад, что немного поспособствовал тому, чтобы талант обрёл свой шанс на славу. Кстати… Николай! Покажитесь тем, кто пришел сюда благодаря вашим впечатляющим картинам.
После секундной задержки из передних рядов тусовки не очень решительно, но с большим энтузиазмом вышагивает мой папаша.
Так забавно и радостно видеть его таким — похорошевшим-помолодевшим от неожиданной популярности, свалившейся на него нежданно-негаданно с потолка.
— Спасибо, Артём Александрович! — неловко благодарит он прямо на ходу и, оказавшись на сцене, начинает нервно переминаться.
На его лице прямо-таки черным по белому нарисовано смятение закомплексованного обывателя, который не привык выступать перед толпой глазеющих на него людей.
— Я бы тоже хотел сказать вам «спасибо», Николай, — кивает Царевичев и переводит на меня взгляд, вроде бы серьезный, но с искорками мягкого веселья в медовой глубине.
— Пожалуйста, — машинально отвечает палаша, а затем озадаченно крякает. — А за что?
— За то, что мир, как я уже говорил, тесен, — говоря это, Царевичев продолжает смотреть на меня неотрывно и так гипнотически нежно, что у меня от волнения ускоряется пульс и бьётся где-то в ушах, горячо и быстро. —..и за то, что в нём существует такое чудо, как ваша дочь.
Чувствую, как ко мне дружно устремляются взгляды всех присутствующих, и вспыхиваю от смущения. Папаша выглядит ничуть не лучше — стоит с приоткрытым ртом и переводит удивленный взгляд с меня на Царевичева и обратно. Похоже, до этого момента он даже и не задумывался, какие именно отношения связывают меня с моим боссом.
Эх, папа — такой папа! Какой же он у меня непутёвый родитель.
Зато Царевичев держится по обыкновению уверенно и с усмешкой обращается к залу:
— Друзья, как насчёт того, чтобы немного разбавить ваш хоррор старой и доброй романтической классикой?
В ответ раздается одобрительный гул.
Кто-то даже хлопает а затем справа прилетает залихватски азартный выкрик Боярки:
— Давай, Темыч! Сделай это!
— Артем Александрович, — я не вполне уверен, что понимаю, в чем дело, — осторожно бормочет мой папаша. — Особенно насчёт романтики.
— Сейчас поймёте, — поворачивается к нему Царевичев. — А дело в том, что романтика — дело тонкое.
