Правда, только принялся и начал, но не успел, поскольку Спесивцев – оказавшийся, к слову, совсем не стариком, а бодрым сорокалетним бугаем с громовым басом, – протрезвев, зачастил в отделение, точно в профком или на репетиции. Сперва с апломбом разъяснял «темноте», что творческая личность нуждается в некоторой разрядке. Потом, когда Порфирьич, хмыкнув, посоветовал не размахивать руками, принялся изрыгать угрозы – сперва неявные, потом прямые, намекая на вхожесть в разнообразные кабинеты.
– Прошу покорно в кабинет, – по-змеиному улыбнувшись, пригласил капитан.
О чем они там переговорили за закрытыми дверями – неизвестно, но «старик» ушел сконфуженный. А потом снова принялся наносить визиты, но уже ныл. Дав ему как следует унизиться и оскорбиться, Макаров сжалился. И письмо отложили до времени, и протокол о правонарушении куда-то волшебным образом делся.
– Да просто все. Как замаячит перспективка быть отодвинутым в очереди на квартиру, так они сразу вежливые слова вспоминают, – объяснил капитан произошедшую со Спесивцевым метаморфозу.
Он сначала давал опозориться подчиненному, а потом появлялся именно тогда, когда у подчиненного от общения с каким-либо особо творческим фруктом начинал дергаться и слезиться глаз. Разделавшись с ним, совершенно не по-капитански потерев ручки, Порфирьич неформально заметил:
– Неправильно мы воспитываем нашу творческую интеллигенцию, каждый шут королем смотрит. Надо почаще им напоминать, что это они для нас, а не мы для них.
Учись, Шурик, учись! Ты небесталанный паренек. Вот сейчас я в отпуск сгоняю, потом примусь за тебя всерьез.
Между прочим, этот жук, ни о чем особенно не разговаривая с подчиненным, лишь хрюкая и хмыкая, уже знал всю его подноготную. Как истинный Порфирьич, каким-то образом он уже был в курсе, и кто у Шурика мама, и как он попал в адвокатуру, по каким причинам его сразу не выгнали из «номенклатурного» отделения на Арбате. И почему в результате распределения не уехал он к чертям на куличики, а в Морозки.
– Я-то, сказать тебе честно, голову поломал, чего это мне желторотика подогнали. Сюда просто так не попадают.
«Мама – это не человек, а вездесущий эфир», – философски подумал Саша, и капитан, точно прочитав его мысли, подбодрил:
– Ну-ну. Ты все-таки молодец. С таким-то блатом ты мог куда угодно напроситься в кабинет, а ты отправился на землю, стало быть, идейный паренек? И небезнадежный, на лету схватываешь.
