Вы сами разве ничего не делаете такого, что выходило бы за рамки вашей работы?
— Нет, — призналась Настя со смехом, — я только пользовалась иностранными языками, переводила за деньги во время отпусков, да и то уже много лет этого не делаю.
— Почему?
— Потому что переводчиков и без меня достаточно, сейчас знание языков — не проблема, не то что в начале девяностых.
— Ну а шить? — продолжала допытываться Тамара. — Вышивать? Вязать? Готовить? Вы хоть что-нибудь делаете для собственного удовольствия?
— Нет, — Настя покачала головой, — я всю жизнь для собственного удовольствия работала, больше я ничего не умею.
— Ну а теперь, когда ваша работа закончилась?
— Я нашла себе другую, почти такую же.
— А когда и она закончится? Вы не можете раскрывать преступления до самой смерти, существует предел физических и интеллектуальных возможностей человека, который никто не отменил. Да, вы можете еще много лет сохранять прекрасную форму, и дай бог, чтобы так оно и было, но мало ли что может случиться? И вы не сможете больше заниматься тем, что вы любите и умеете.
Что вы станете делать?
Действительно, что она станет делать, если нельзя будет заниматься любимой работой? Хороший вопрос. А ответ на него звучит очень грустно.
— Наверное, я тогда умру, — тихо сказала Настя.
Тамара аккуратно поставила кисти, вытерла руки тряпкой.
— А вот это неправильно, — строго произнесла она. — Вы, Настенька, живете на одной ноге.
— На одной ноге? — в изумлении переспросила Настя. — Это как?
— А так, что ваша единственная нога, ваша единственная подпорка в этой жизни — это ваша работа сыщика.
Отними у вас эту работу — и вы рухнете, как будто из-под вас выдернули опору. Всегда надо иметь как минимум две ноги, тогда вы не упадете, а лучше три или четыре. Вам надо обязательно чем-то заниматься, помимо своего сыщицкого дела.
— Чем, например? Крестиком вышивать?
Настя сама не заметила, как в ее голосе зазвучало легкое пренебрежение.
— А хотя бы и так. Что в этом плохого? Вам кажется, что это мещанство? Я, знаете ли, тоже так думала, когда была совсем юной.
Мне в те годы почти все казалось мещанством, кроме чтения, рисования и парикмахерского дела. Но я прожила долгую жизнь и поняла, что шить, вышивать, вязать, готовить, фотографировать — это замечательно. Можно писать стихи или прозу, можно рисовать, можно заниматься музыкой, играть в самодеятельном театре, петь в хоре, работать волонтером в любой организации, начиная от хосписа и заканчивая приютом для бездомных животных.
