Умный такой же каверзой платит…
Сникший было Жогушка воспрянул и отправился досыпать, обдумывая возмездие гнездарям. Ужо поднесём на следующем торгу!
Дорога назад в Твёржу шла всё лютыми стужами, поэтому драгоценные Золотые гусли меньшой Опёнок вновь достал только дома. Скорей натянуть струны, спущенные в пути! Скорей вспомнить напевы, перенятые в Торожихе!..
Под крышкой короба что-то мешалось, цепляло шпеньки. «Берестяной лист отклеился? Да ну…» Чехол делал брат, а у Светела, если что клеил, не отрывалось.
Жогушка нетерпеливо запустил руку.
Досадная помеха оказалась мягким мешочком.
Ещё шуточка гнездарей? Подсунули, чтобы воришкой назвать?
«А если наговорённый подклад? Всему дому беда?»
Он мысленно призвал на помощь атю Жога, дедушку Единца Корня, всех святых родителей, чьим домом стала вечность Богов. Пронёс мешочек над огнём жирника… Ничего. Ни треска, ни зелёного язычка.
Затаил дыхание, дёрнул завязки.
На ладонь выпал верёвочный плетежок.
Свалявшийся в долгой носке. Косо вспоротый. Впитавший толику крови.
«Откуда… кто… Светелко?!»
Нет, не было у брата подобного плетежка. Такие надевают во имя обета. И снимают, только исполнив.
Но какой зарок был у Светелка, кроме клятвы о брате?
И почему плетежок прибыл тайно? Не Родительскому Дубу подарком, не гордым ознаком подвига?
Отчаявшись что-то понять, Жогушка присмотрелся к узлам.
Он все их знал.
Ещё с той поры, когда ручонки впервые возмогли верёвку держать.
И вдруг повеяло… словно бы сквозняком из-за грани зримого мира…
Что-то было ему доверено. Ему одному.
Жогушка нахмурился, глухое предчувствие разбежалось ознобом между лопаток.
С атей Летенем посоветоваться? Может быть. Маме с бабушкой сказать? Ни за что!
«Вымахал, ребятище!»
В чужедальнем краю, где бездомные ветры стенают,Где усталому взору знакомых примет не найти,На тебя, Правосудная! Лишь на тебя уповаю,Лишь к твоей доброте обращаю моленье в пути.
"
"Найдя слова для последних двух строк, Кербога задумался, не чинит ли обиды малым духам, живущим в снегу, под снегом, в потоках ветра, толкавшего скоморошню. Велика власть Предвечной Царицы, но, когда ресницы норовят примёрзнуть к щеке, а плетёные снегоступы всё тяжелей проминают уброд, каждую жалящую ледяную иглу трудно объяснить её волей.
