Красный боярин Болт Нарагон выглядел воином не только по имени. Плечи, осанка, на щеке шрам…
– Пловец отважный, землепроходец!
– Здесь владения оставил, за морем обрёл.
– Слыхано, подарками Йерелу кланялся, что и не счесть…
– Ой ли, Йерелу? Всё на Ольбицу нашу, поди, глазом косил.
– А правду бают, желанные, будто невмерно спесив и с мечом скор?
– С мечом не видали, а спесь на роже означена.
– Собой хорош-то, девоньки! А усы!..
Было видно, как наскучил Болту неспешный объезд. Спрыгнув с оботура, он взбежал на подвысь и занял место впереди городского почёта.
Заметил Злата, удивился… кого-то спросил, посмотрел снова… «Красные бояре, – напрягал память Светел. – Это с ними отец совет держал? И я буду? Спесив, значит… и на мечах…»
Неугомонный коротышка предерзко подскочил к старшине Кийцу:
– Гонять станешь?
– У меня тут гости званые, – ровным голосом ответил черёдник. – Побеспокоите, так и погоню.
Из прохода под башней, влекомая упряжкой, начала медленно выдвигаться одрина. Вот дёрнулась, застряв в повороте.
Наконец выползла на свет целиком. Следом донеслось гудение шувыры, струнное бряцание, звоны. Светел было навострил уши, но гудьба вдруг утратила строй и замолкла, сменившись досадливой руганью и угрозами. Отряхиваясь, пробежали игрецы, закиданные снежками. Последним явил себя Галуха. С него сбили шапку вместе с заёмными волосами, он разом натягивал одно и другое, не получалось.
Светел увидел Галуху и даже узнал, но не задумался. Толпа охнула, застонала. Одрина была сплошь в крови, где полосами, где брызгами.
На месте козел возвышались колодки. Тяжёлые, угловатые деревянные челюсти, мёртвой хваткой державшие подобие человека, поставленного на колени. Живой ли? Поди знай. Светел рассмотрел только повисшие сосульками волосы, слишком длинные для невольника. И руки – почему-то в варежках, ярких и пёстрых.
От вида этих варежек Светела пробрало морозом.
Кувыки спохватились, понукаемые коротышкой, взялись играть. Сперва – отчаянно и враздрай. Потом прекрасная голосница забила крыльями и взлетела.
Мимо почётной скамьи, где хмурился шегардайский почёт, над стеной, над башнями… к облакам.
Светел, всегда жадный до гудьбы, едва ухом повёл.
«А упрись я тогда… может, отстоял бы гусляра. Не упёрся…»
Пожатие на левом плече. Там, где в белой коже легко цвели синяки…"
"Смутное, сосущее чувство обрело голос в сиротском плаче подростков, выбежавших с одриной.
– Кто ещё?..
Он не заметил, как спросил вслух.
– Так Верешко же.
