– Ум-то у него и теперь…
Царевна выговорила сквозь зубы:
– Его в Чёрной Пятери надломило.
«А брат, не желавши, вовсе сломал». Эхо гнева, брошенного неумелым напряжением воли, задело райцу лишь вскользь, но Эльбиз с Эрелисом еле справились, вдвоём возгнетая сдунутый огонёк. Он и до сих пор горел ненадёжно.
– Аро говорит, на край бездны шагнул. Поди знай, как собой обладать.
«Чтобы вправду был… дар праведной власти, а не ближникам гибель. Тяжело и страшно такую силу иметь…»
Сибиру недосуг было вслушиваться, подавно – судить о царских делах.
Наблюдая за кошками, он примерился к той же стене, и стена дрогнула. Потребовалась вся его сила, но постепенно отворился узкий проход. Юркая Эльбиз тут же протиснулась мимо великана, шмыгнула в дыру, за ней кошачье семейство и Нерыжень. Снаружи была камора побольше, вполне посещаемая, обжитая. Тайная дверь оказалась заставлена бочонками. Девки живо откатили их прочь, выпустили могучего рынду.
Когда затворяли проход, стена сомкнулась наглухо.
– И правильно, – сказала царевна.
– Чтобы снизу в хоромы кто попало не лез.
Пробежала Дымка, таща в зубах крысу – придушенную, но живую и злобную. Молодые кошки скакали за матерью, рвались в бой.
В подклете было темно и безлюдно. Встретились только двое приспешников, нёсших кадку солонины. Оба что-то жевали. При виде грозного рынды стали глотать, спеша и давясь.
Нерыжень надменно вздёрнула подбородок. Эльбиз, скромная чернавушка, спряталась за Сибира.
– Уже к вечеру болтать про вас будут… – хихикнула она, когда приспешники скрылись.
– Да пусть их. Лишь бы про тебя не болтали.
– А Мадану донесут?
Нерыжень сморщилась, как от кислого.
– Что он мне причинит? Я самой царевне служу.
Эльбиз между тем отсчитала нужное число входов и указала:
– Сюда.
Поодаль виднелись ворота на чёрный двор, куда подвозили рыбу и квашеную капусту. Обширная камора ещё пустовала. Сибир осветил фонарём стены и крякнул, а девки неудержимо расхохотались. На камне старательной и упорной рукой была выцарапана голая баба. Роскошные бёдра, непомерная грудь… В тени торжествующего женства терялся плюгавый мужичонка, привязанный к наклонной скамье.
Ещё надпись, но крепко заляпанная строительным зодом.
– …Кобыла, – разобрала царевна и вспомнила про великую казнь. – Вишь, благонравие непорочное, даже с гульбища не допустили взглянуть! Невместно, сказали, глазоньки ясные сквернить! Тьфу!.. А то я в дружине не видела, как на смерть идут!
– Нечего, свет мой, там было смотреть, – отмахнулась Нерыжень.
