Не место, не время!
Святой требовательно протянул руку:
– Подойди, Другонюшка… дай посох, Люторад.
Недоросль заворожённо приблизился, чтобы встать на колени рядом с Эрелисом. Женщина, сидевшая возле старца, ободряюще улыбнулась ему. Святой крепко взял посох и стукнул наконечником в пол:
– Власть мирскую берут мечом, правом и силой. Власть высшая надлежит лишь чистому сердцу. Люби Владычицу и людей, а не себя у подола Владычицы. Я что-то сберёг, но многого не успел… – Старец примолк, трудно переводя дух. – Ты пойдёшь дальше… во имя нового царства… во славу Матушки Мораны! Прими посох, Другонюшка!
Женщина величественно кивнула.
Под шёлковой повязкой мерцало синее пламя. Юный жрец громко сглотнул и взялся за посох. Рука старца разжалась, сползла, бессильно повисла.
Владычица неспешно встала, отряхивая подол.
– Идём, – сказала она счастливому мальчику, восставшему из угасшей старческой плоти. – Нас ждёт столько нового и занятного…
Исход золотого света узрели все. И те, кто имел глаза для божественного, и те, кто был способен видеть только земное.
Во дворце
Когда замолк тяжкий скрип полозьев по уличной мостовой, сани не просто остановились, а замерли с некоей окончательностью завершённого пути. «Всё, – подумал Ознобиша, чувствуя, как начинает отодвигаться в прошлое налаженная походная жизнь. – Мы у дворца. Мы так стремились сюда. Надо идти…»
Дымка вспрыгнула ему на грудь, замурлыкала, щекоча усами лицо.
– Почему, – вслух спросил Ознобиша, – мечта неизменно прекрасна, пока манит издали? А когда рукой подать…
Кошка урчала и тёрлась, требуя ласки.
В корме болочка открылась дверь. Обдало холодом… чувством неотвратимой беды…
– Слышь, райца, – приглядевшись в полумраке, негромко сказал Сибир. – Давай отнесу? С хворого спросу нет."
"Ознобиша откинул одеяло.
– Таков спрос, что государь следом едет. Сам дойду! Ты просто… не отступай далеко, ладно?
Сибир вытянул из-под ложа большую корзину, поднял сетчатую крышку:
– Пожалуй, госпожа кошечка. Новые хоромы обживать пора!
Дымка понятливо запрыгнула внутрь.
Позвала детей.
Лютый холод из двери лишь померещился Ознобише. Навстречу веяло влагой и теплом могучего зеленца. Запахи оботурьих катышков, водорослей, насиженного жилья… Воины в синих кафтанах закрывали ворота, отсекая шум и пестроту торговой площади, до отказа забитой народом. По другую сторону высилась громада дворца.
Праздничная. Величавая.
Ещё не ставшая домом.
Ознобиша, оказывается, успел в Выскиреге отвыкнуть от вознесённых к небу хором.
