У меня там мешочек бархатный в головах, Светелко принесёт, принесёшь ведь, Светелко?
Пришлось снова лезть из-за стола. Кербога придержал витязя за рукав:
– Пиво здесь доброе, но во мне два угодья: всё помню. Что за совет ты дал лицемеру?
– Сказал врать правдивей. – Светел улыбнулся. – Пока кто-нибудь за шиворот не тряхнул.
– Я думал, ты сам его за шиворот тряхнёшь, боялся, душу не вытряс бы…
– Да я правда вначале шутки забыл. А потом… Пусть, думаю, люди верят, будто Крыло ещё где-то ходит, песни поёт. Пусть хоть так на свете живёт.
Крамольная песня
– Избалуемся мы так, – сказал решительный Ирша. – Скоро привычку возьмём всякую ночь в тепле ночевать!
– Ага, – кивнул Гойчин.
Они посмотрели один на другого, улыбаясь блаженно и размягчённо. В кружале властвовало тепло. Как пар в мыльне, оно достигало пальцев ног, любило в костях. Великоватое искушение даже для твёрдых духом детей воинского пути. Когда вблизи дышит жаркая печь, всё просто и достижимо. Шагни шаг, протяни руку, возьми.
– К тёте Шерёшке зайдём? – спросил Гойчин так, будто знакомый дом стоял по ту сторону сеней, а не за две недели морозами.
– Подарочки поднесём…
– Зайдём, – важно кивнул Ирша. – Неча откладывать.
Они ещё задумаются о хмельной чаше свободы, выхлебанной в Торожихе. О том, каково просто сидеть за длинным столом, жевать дешёвые лепёшки, не ожидая окрика и приказа. Смотреть, как люди входят снаружи и снова пропадают за дверью. Счастливые, спокойные люди, что живут свою жизнь, не посвящая каждого мига исступлённому служению и молитве… прости, Справедливая.
А ещё в углу звучат струны, и можно их слушать, не обличая певца.
– Прямо как у нас, в Нетребкином острожке, – привычно пробормотал Ирша.
Выдуманная родина давно перестала быть пустым словом, воронята зримо представляли опрятные избы, ухожи, тёплое озерко. И мир, который трудится сообща, чтобы в каждом дворе был сытый достаток. Там не швыряют сосульками в изгоев-сирот. Там вечерами сходятся на беседы и дядя Ворон поёт свои дивные песни, а время от времени приезжают настоящие скоморохи…
Вроде тех, что расположились у двери.
Старый дядька, белый дед, красивая гибкая девка. И ещё дикомыт-охранник, но того почти не видать. Северянин, неуязвимый для стужи, всё больше торчит во дворе, стережёт возок и упряжных быков. Не верят дикомыты левому берегу, не любят чужих…
Поезд, с которым ходили в Правобережье, давно отбыл своим путём – в Шегардай. Кажется, торговому люду со всей губы нынче дорога только туда.
