Нет, конечно, рано или поздно она завершится. Но сколько седых волос появится до прибытия в Шегардай…
Змеда Коршаковна, дочь восьмого праведного царевича, лежала в пологе жилых саней и то уплывала в дрёму, то вновь приоткрывала глаза. Сани медленно кренились на правый бок, потом на левый, и с ними качался застеклённый светильник под потолком. Вагурка следила, чтобы он не погасал. Во сне царевна порой приваливалась к стенке. Просыпаясь – пугливо отодвигалась. Стенка, обращённая кнаружи, была обтянута алым бархатом, между ним и лубяным туловом пролегли толстые войлоки… Змеда всё равно ощущала нити зловещего холода, вползающие извне.
Холод был всесилен и беспределен, как снежные поля под низкими тучами.
Змеда томилась, тосковала, боялась.
– Вагурка!
– Здесь я, государыня.
Девушка даже заглянула в полог. Не из дерзости, свойственной любимым служанкам. Она просто знала: госпоже важно чувствовать присутствие рядом, видеть человеческое лицо, понимать, что она не брошена один на один с ледяным простором.
Пальцы Вагурки были испачканы чернилами. Скорописец Ардван только кончил переносить на прочную кожу пометки, сделанные в знаменитом суде. Вагурка помогала ему, заодно развлекая Змеду живыми голосами с цер, отданных для разглаживания. Коршаковна ненадолго забывала о холоде, узнавая речи Мартхе, Гайдияра, Эрелиса. Даже приказывала переписать для себя иные места, казавшиеся достойными памяти.
– Что сейчас, Вагурка?"
"– Утро, государыня. Велишь умыться подать?
Змеда кивнула. Собралась приподняться, но тут снаружи, из жуткого царства мороза, долетел крик.
Грузная царевна испуганно замерла. Вот сейчас сани встанут и больше не сдвинутся. Её крохотное тёплое гнёздышко… такое беззащитное перед вселенной смерти и стужи…
Возгласы зазвучали снова. На сей раз Змеда слушала во все уши.
Голос Эльбиз…
Шегардайская наследница смеялась, подзадоривала кого-то, ей весело отвечали.
Змеда скомкала пушистое одеяло, страдая от беспомощного стыда. Она сама вызвалась в позадицу к третьему сыну. Сама захотела сопровождать сокровище Андархайны.
Обещала служить, беречь, заступаться. Где ж было знать, что после безотлучных лет в Выскиреге у самых Верхних ворот нападёт мучительный страх? Загонит в жилой оболок, понудит искать спасения в дрёме?
В заднем кутце саней, за меховой полстью, имелась дверка. Вот она отворилась. Снаружи – скрип-скрип – кто-то влез.
– А душно-то! – сказала Эльбиз. – Что сестрица праведная? Ещё почивает?
– Не сплю, живу, – отозвалась Змеда.
