От этой непривычной медлительности внутри у Алёны что-то переворачивалось. Пульс забился оглушающе, по телу разлилось приятное тепло, но оно никак не доходило до рук. Никак не могло прогнать этот холод, который неотвратимо пробирался в душу, заставляя чувствовать себя как в клетке. Зажатой между собственным страхом и жаждой Его.
Как выйти из той клетки, которая внутри, в груди?
Не пугали деньги и статус Шаурина, положение в обществе и известность в определенных кругах, — пугала его семья. Эта идеальная во всех отношениях семья.
Когда он говорил о своей семье, о родителях, хотелось выругаться матом. Потому что ответить было нечем. Откровенность требовала откровенности, а Алёне нечего было на это сказать, нечем поделиться. Если бы Шаурин оказался невообразимой сволочью, с ним было бы легче.
— Нет уж, Царевич, не хочу я думать, что у меня эта рыба сгорит к чертовой матери, я и так сегодня чуть инвалидом не стала. Подожди, схожу выключу духовку. — Попыталась скинуть его руки.
— Пойдешь, когда я разрешу, — незнакомо резко прозвучал его голос.
— Сейчас не пойдешь.
От небрежного жеста, которым он удержал ее, сжав на груди футболку, у Алёны перехватило дыхание, и все же, улыбнувшись, приняв сказанное за шутку, она попыталась слезть с Ванькиных колен и освободиться от его рук.
— Что за замашки? — знакомо ухмыльнулась.
— Я не шучу.
Что-то незнакомое промелькнуло на ее лице."
"Обычно Алёна умела выкрутиться из любой ситуации, но сегодня не смогла изящно сплести слова. А даже если б и смогла, никакая оригинальность не прикрыла бы неумолимо выступающую обнаженность души.
Никакая лучезарная улыбка не спасла бы от нового на нее взгляда, не спрятала под собой уязвимость, прорвавшуюся из-за пустяка, мелочи. Из-за терпимой физической боли, которая сковала по рукам и ногам.
— Давай, Мурка, раздевайся. Мне так нравится, когда ты сама раздеваешься, — бархатно проговорил он.
Алёне так хотелось в ответ сказать что-нибудь ироничное, но, хоть убейте, язык как отнялся. Она не спеша стянула футболку, чуть помедлила, стараясь освободить пораненную руку, не причиняя себе неудобства.
Эта излишняя осторожность придала ее движениям больше томности, эротичности. Хотя куда больше. В том, как женщина обнажается, и так есть что-то запредельно эротичное. Не когда она второпях скидывает одежду, а когда делает это для своего мужчины. Сама идет к нему в руки, сама отдается.
Бюстгальтер, яркий, кружевной, василькового цвета, тоже не задержался на стройном теле.
