У тебя есть мятная жвачка?
Шаурин пошарил в карманах пиджака. Вытащил пачку орбита, вложил в протянутую ладонь.
— Ой, как хорошо, — Алёна притянула Ваньку к себе и прижалась к его груди.
— Не радуйся, я еще вернусь. Где ключи? Ладно, сам найду.
Иван оставил ее на несколько часов. Приехал поздно вечером. К сожалению, лучше Алёне не стало, она так же мучилась тошнотой, рвотой и невыносимой головной болью. Была бледная и вялая.
Откровенно говоря, возвращение Шаурина Алёну не очень обрадовало. Было бы легче пережить все одной.
Не очень удобная у нее болезнь. Лейба ворчала, порыкивала и огрызалась. Ванька терпел, не обращал на эти взбрыки внимание. Заставил ее выпить какие-то таблетки. Она проглотила все, не спросив названия, — пусть успокоится. Ваня все знает. Как пить дать, у кого-то проконсультировался."
"— Ваня, бли-и-ин, мне так плохо, — в очередной раз захныкала Алёна, — езжай домой, я отлежусь, потом приеду к тебе. Дай мне самой поболеть.
— Не дам. А как же — и в горе, и в радости? Как ты дальше со мной жить будешь? Съезжать во время болезни? Я переживаю, беспокоюсь, так что имей совесть – болей молча, не возмущайся.
Алёна невесело рассмеялась. Кажется, ей стало лучше. Она заснула. Отключилась, как только перестала болеть голова.
Ваня устало потер лицо и поднялся с дивана. На столике недопитый чай, недопитый морс, сухари с изюмом. Отнес все это на кухню. Сложил Алёнкины вещи аккуратной стопкой на кресле. Они валялись около дивана. Ее бросало то в жар, то в холод. Она то натягивала теплую кофту и куталась в одеяло, то скидывала с себя все, задыхаясь от духоты.
Это так страшно — видеть, как родной человек мучается, страдает и ощущать себя бессильным, потому что ничем не можешь помочь.
Он укрыл ее плечи, положил ладонь на лоб. Прохладный. И лицо покрывал естественный румянец. Теперь уж точно придет в себя. Теперь ей нужно просто выспаться.
Когда Алёна проснулась, знала, что проспала недолго, может быть, час. А как будто целую ночь.
Мягкий свет торшера сочился из угла комнаты.
Тихо работал телевизор. Шел какой-то старый фильм. Добрая советская комедия. Алёна смотрела на Ваньку. А Ванька смотрел в «голубой экран». Его губы изогнуты в полуулыбке, и сам он — средоточие спокойствия и умиротворения. Вдруг стало стыдно за себя. За свое поведение.
— Вань, ты что-нибудь ел?
Он повернулся к ней, и лицо его сразу изменилось. В глазах снова мелькнула тревога.
— Да.
— Точно?
— Точно.
— Я себя ужасно вела?
— Отвратительно.
