Что мое появление на свет — чистое недоразумение. Извини, что я мало соответствую твоим идеалам. Я знала, что так и будет.
Она хотела уйти. Уже порывалась встать, но на этот раз Шаурин не позволил.
— Дело не в этом. Есть один маленький, но очень важный нюанс.
— Какой? Скажи.
— Не хочу. Я тоже устал.
— Ты справишься. Ты сильный. Я верю, — еле выговорила Алёна, чувствуя внутри дрожание.
Вот и начала падать. Рассыпаться…
Ваня собрал в кулак футболку на ее плече. Что есть силы сжал тонкую ткань.
— Так тебя надо держать, чтобы ты не творила глупости? Так?
Готовая расплакаться, Алёна зарылась лицом в его шею.
Ее ресницы дрожали, щекоча чувствительную кожу.
Она начала целовать его и не могла остановиться, хотя находиться рядом с ним было больно.
Он не смог оторвать ее от себя, несмотря на то что она стала приносить ему боль.
— Вот как тебя любить? — рыкнул он и встряхнул Алёну. Жесткими пальцами стиснул ее челюсть, вынуждая смотреть в лицо. — Как? Я таких фокусов не заказывал.
— Как можешь. Как хочешь, — горячо шептала она.
— Я же ничего от тебя не требую. Никогда не требовала. Заметил? Люби, как можешь. Ты ничего мне не должен. Все только от тебя зависит.
От прикосновений к нему ее тряхнуло возбуждением. Горьким миндалем пахла его кожа.
Она смотрела на его губы горящим взглядом и жадно дышала, чуть приоткрыв рот.
Идеально красивая для него. Божественно сексуальная в мерцании золотистых фонарей. И какая-то беспредельно беззащитная, с распущенными, немного растрепавшимися волосами.
Как можно ей противостоять? Да и зачем? Моя же.
Моя. Знала, как коснуться его. Все слабые места и порог чувствительности. Как поцеловать, чтобы мир отступил. Чтобы Вселенная сузилась до размеров ее зрачка.
Не желая больше противиться своим желаниям, Шаурин опустил руку ей на плечи, и Алёна пригнулась. Приникла к нему. К его губам.
Непереносимое возбуждение в ту же секунду взорвало панцирь напряжения последних часов. Пробило током каждую клеточку измученного тела.
Он поцеловал ее. Сдержанно.
Соглашаясь со своими инстинктами, как зверь, пойманный в капкан. Пусть сладость мгновений неразрывного единства хоть немного окупит тьму, неумолимо опускающуюся в душу.
Пусть удовольствие этого приятного момента хоть чуть-чуть затмит ту глупость.
Это была глупость. Так сказала Алёна. Признала и объяснила. Но Шаурин понимал, что эта глупость, кажущаяся такой незначительной на фоне времени и чувств, подкрепленная уверенным тоном, завтра заставит его безумствовать.
