Не мог уйти надолго, не сейчас, когда мы с ним официально мертвые, и по городу передвигаться, значит, рисковать своей легендой.
Подтащила кресло поближе к коридору, уселась напротив входа и принялась ждать. Дверь гипнотизировала, поторапливая мысленно Чабаша.
Я не знала, какими словами, какими способами должна была заставить его спасти Сережу, но сегодня я сделаю это во чтобы то ни стало.
Я не могу рисковать жизнью сына.
Наконец, ключ в двери повернулся, щелкнул замок. Давид распахнул дверь и замер на пороге, оценивая погром.
А я впилась в него жадно взглядом, разглядывая темные глаза, отросшую уже темную щетину, что сейчас синевой отливала. Давид стоит, покачиваясь с носка на пятку, руки в карманах брюк, и шагу не делает. На миг показалось — сейчас развернется, дверью хлопнет и уйдет.
А я опять останусь тут, в своем персональном аду, одна.
И Сережка там — один.
Я вскочила, бросилась к нему, под ноги совсем не глядя, босыми ногами почти не чувствуя осколков, на которые наступила несколько раз.
Мелочь это все, боль физическая ничто, по сравнению с тем, что творилось в душе.
— Какого хрена ты тут устроила? — голос-сталь, голос-лед, меня как по сердцу полоснуло от его слов.
— Давид, — мы глазами встретились, я стою рядом и не смею его за руки взять, хотя больше всего на свете мне сейчас в него вцепиться хотелось. — Дай мне хоть позвонить ему. Сказать, что я живая.
— Нет, — и в этом его «нет» столько всего было, что словами не передать. Я отшатнулась как от пощечины, а потом прошептала:
— Ненавижу, как я тебя ненавижу!
Глаза Давида вспыхнули, он дернул щекой в нервном тике, а потом шагнул ко мне, расстояние сокращая.
Под ногами хрустнули осколки чашки, он схватил меня шею, а я руками в грудь толкнула.
— Что ты сказала? — он сказал это обманчиво тихо и спокойно, но я понимала, что Давид сейчас на грани.
— Что слышал.
Никогда, ни разу в жизни я не была такой дерзкой с ним. Я всегда свои чувства скрывала, этому меня научил детдом. Там, с душой нараспашку долго не продержаться, особенно — если ты домашний ребенок, который знал, что такое любовь и ласка.
А дальше, в жестоком мире мужчин, чувства и подавно стали табу.
Но сейчас я хотела задеть Давида, хотела сделать ему больно, так же, как и он сделал мне.
Не рассчитала только одного: что на боль у всех разная реакция. И его мне совсем не понравилась.
Давид встряхнул меня, а потом развернул к себе спиной, толкнул вперед, заставляя сделать несколько шагов.
