Торможу лихо перед самым входом в здание, репортеры обступают краденный, разбитый автомобиль, чей корпус изрешечен картечью выстрелов. Выхожу, выпрямляюсь, поворачиваюсь к ним лицом и говорю:
— Дамы и господа. Я выжил. Но убийца, который охотится за мной, все еще на свободе
Глава 48.
Мирослава.
За эти дни я прожила множество жизней. И каждая была до упора полна нервами и ходьбой по краю на самом краю истерики. Держаться мне помогали мои мужчины. Серёжка, потому, что я должна была быть сильной для него.
И Давид, благодаря которому я могла быть сильной. Иначе бы я сломалась."
"Гонка на грани выживания, где шаг в сторону и смерть выморозила меня изнутри. Я даже не чувствую больше страха. Только голову Сережкину к себе прижимаю, чтобы не посекло, не задело. Главное, чтобы он выжил. А если мы с Давидом погибнем, что-то мне подсказывает — огромный, мрачный Шерхан и его жена куколка не бросят моего сына. Они любить его будут. У меня впервые в жизни настолько крепкий и надёжный тыл.
Автомобиль выжимая из себя все возможное подлетает на дороге, сзади грохочут выстрелы и даже взрывы. Серёжка вздрагивает всем телом.
— Мама, мы же выживем? — спрашивает он.
— Давид нас спасёт.
— А зачем он нас спасает?
Наклоняюсь к нему ниже, целую в лоб, после приступа его в жар бросило, волнистые прядки прилипли к влажной коже.
— Мы завтра поговорим.
И свято верю в то, что это завтра настанет. Иначе и быть не может. И жить мы будем долго и счастливо. Машина тормозит так резко, что нас бросает вперёд, благо спасают ремни безопасности.
Машину тесно обступают толпа, я радуюсь, что теперь в нас не будут стрелять, и одновременно опасаюсь того, что там, среди других людей мог затаиться убийца.
Я смотрю на Давида, ловлю каждое его движение и слово. Он только вышел из ворованной и основательно уже битой машины. На нем одежда с чужого плеча. На щеке длинная царапина. Но он чувствует себя королём. Он руководит всей этой толпой, и она внемлет ему, прислушиваясь к каждому его слову.
А я…я ему не подхожу. Почему-то именно сейчас я вспомнила, как все началось. Я тогда идеалисткой глупой была. Годы в детдоме научили выживать, но дури из головы не выбили. Я помнила, что такое нормальное детство, помнила любовь матери. Я не верила в то, что абсолютно любой человек может быть дерьмом.
Я много читала. Очень много. Книги мне помогли пережить детский дом. Кто-то там влюблялся, кто-то строил интриги, дружил, а я — читала.
