Палаты роскошные: расписные с позолотой стены, стрельчатые слюдяные окна, на небольшом возвышении — резное кресло с высокой спинкой, смахивающее на трон. Одет был боярин соответственно обстановке: соболья шуба с парчовыми, усыпанными самоцветами вошвами, бобровая остроконечная шапка с широкими отворотами. Под верхней одеждой проглядывала сплошь золотая ферязь — тоже с самоцветами и какими-то блестками. Правда, посоха на этот раз при дьяке не имелось. Даже странно — как можно устоять на ногах в столь тяжелом наряде, ни на что не опираясь?
Правда, от натуги глава приказа весь разгорячился — щеки раскраснелись, губы налились, ровно у юной красавицы, зрачки расширились, делая глаза томными и бездонными.
Вот только рыжие брови и ресницы впечатление портили. А так — хоть замуж выдавай!
— Здрав будь, Андрей Васильевич, — кивнул гостю Висковатый.
— И тебе здоровия, Иван Михайлович. Почто звал столь спешно?
— Эк ты суров, княже! — обошел кресло дьяк и оперся-таки на спинку рукой. — Ни о здоровье не спросишь, ни о семье.
— Коли дело спешное, к чему время зря терять?
— Ну, коли так, то давай зараз о беспокойстве моем поговорим, — согласился Висковатый. — Два дня тому назад у торга холопами Разбойного приказа был повязан Максим Швыдкой, смерд из Торопца, урожденный из черных[17] крестьян. На улицах московских он послов от магистра Ливонского позорил охульно, сказывал про обман ими государя нашего, про оскорбления, ими для государя сочиненные. Ну, да ты, Андрей Васильевич, и сам сие знаешь, ибо хулил теми же словами посольство при боярах многих в тот же день, и они слова сии многим людям передали.
— Не хулил, — покачал головой Андрей. — Правду говорил. Комтур Готард Кетлер не желает слова своего держать, выплачивать дань положенную. Вместо этого он намерен Иоанна Васильевича обманывать многократно, дабы себе серебро оставить. Разве это не оскорбление, нашего государя? Разве за это он не достоин наказания? Разве не должен ты, Иван Михайлович, достоинство царя всея Руси уберечь и обмана сего не допустить?
— Ты возводишь хулу на кавалера Кетлера, полагаясь на слова простого смерда?
— Я точно знаю, что это правда, Иван Михайлович.
— На дыбе допрошенный, тот смерд показал, что слова сии охульные слышал он от послов ливонских в ту ночь, когда они стояли на дворе постоялом, в коем он подворником взят с детских лет.
— Вы тут что, разума лишились?! — взорвался Андрей. — Человек из патриотизма старался, о чести государя нашего заботился.
