Мазь у Андрея находилась всегда в одном и том же месте — в погребе над притолокой. Там, где снадобья дворня даже случайно не побьет. Обычный густой жир, куда при нужде можно и взвара травяного добавить, и настойки, и горчицы, и дегтя, и календулы — смотря от чего лечить надобно. Зачерпнув немного состава в плошку, Зверев сразу сыпанул щепоть горчицы — для притока крови к больным местам, капнул ромашкового масла — для укрепления кожи, чистотела — для того же, вышел во двор, снял с держателя факел, опустил княжий волос на коновязь, провел сверху пламенем, сдул тонкую полоску пепла на жир, после чего отправился в коровник.
Место не самое красивое — но что поделать, коли, кроме как в теплом скотном сарае, живой земли зимой не сыскать? А для лечебного заговора поклониться следовало сразу трем властителям жизни: Хорсу, Триглаве и Сварогу. Триглаву же из мерзлой земли не выкликать.
Поклонившись огню, земле и небу, запросив у них силу для доброго дела, Зверев принялся размешивать мазь пальцем, мысленно, как учил Лютобор, разматывая через него в состав серебряную нить из своего живота и мерно наговаривая: «На море-океане, на острове Буяне упыри волос-волосатик оживляли, на людей пущали.
Вышел волос в колос, начал суставы ломати, жилы прожигати, кости просверляти, рабу Божью (имя матери) иссушати. А я тебя, волос-волосатик, заклинаю, словом крепким наставляю: иди ты, волос-волосатик, к острову Буяну, к Латырю камню, где живые люди не ходят, живые не бродят; сядь на свое место — к упырям лихим в кресло.
Покорись моему приказу, заговору-наказу, нет тебе места ни в этом мире, ни в чужом, ни в зеркальном, ни в видимом, ни в невидимом, ни в живом, ни в мертвом, отныне, присно и во веки веков. Аминь».
— Ты здесь, княже? — постучался в ворота Пахом. Голос своего воспитателя Андрей не мог не узнать.
— Здесь, — кивнул Зверев. — Заходи, дядька, от тебя у меня секретов нет.
— Опять чародействуешь, Андрей Васильевич, — укоризненно покачал головой верный холоп. — Грех на душу берешь.
Рука его несколько раз поднималась, дабы сотворить крестное знамение — но делать это в коровнике Пахом почему-то не решался.
— Разве же это грех — от лихоманки православного человека излечить? — подмигнул ему князь. — бог милостив, такие грехи он нам простит. Ты принес, или сейчас побежишь?
— Да уж догадался, Андрей Васильевич, как хворь князя Друцкого разглядел, — вздохнул холоп и все-таки перекрестился. — Сразу за живой водой и пошел.
Он опустил у стены кожаный бурдюк.
