И за каждой лежит тот, чья жизнь зависит от скорости персонала.
Я думаю про то, как тяжело быть врачом. Думаю, что странно увидеть здесь брата Алины: с возможностями их семьи он мог бы командовать в своей собственной клинике. А он вот здесь. В обычной больнице с ободранными стенами. Разговаривал терпеливо. Хотя видно, что очень устал. Я не поняла многое, но из всего разговора уяснила самое главное — жив. Он жив и его сердце бьется.
Несколько раз подходит немолодая медсестра. Наверное, медсестра. Я уже не понимаю, если честно.
Предлагает воды, но я отказываюсь. Ничего не хочется. Хотя слез в глазах уже нет. Видимо, в организме закончились.
Мне приносят противно пахнущий стаканчик и заставляют выпить. Морщусь и глотаю жидкость. Понимаю, что это успокоительное. Реакции становятся немножко заторможенные. А может, просто под действием шока и усталости.
Ноги от долгого сидения затекают, и я начинаю ходить по коридору туда—сюда. Шестьдесят два шага в одну сторону, шестьдесят два в другую. От стенки до стенки всего восемь шажков.
Двадцать шесть царапин на стенке у окна. И сто два квадратика плитки…
— Девушка, Вы родственница Горина?
— Да. Да, я.
— Документы заберите на посту. Медсестра сообщила, Горин Ваш опекун?
— Опекун, — повторяю. Да, да—да. У меня… у нас с ним больше нет родственников…
— Пройдите со мной.
Это новый доктор. Такой… дедушка—дедушка. С седой головой. И очень добрыми глазами. Он ведет меня в какую—то комнатку, где выдает одноразовый халат, шапочку, маску. Я все надеваю под его пристальным взглядом.
— Пять минут. Он не услышит, но хоть… Просто поговорите… Скажи самое главное, девочка.
Он резко переходит на «ты», и сжимает мое плечо.
В палате очень холодно. Или это от переживаний. Меня бьет озноб. Дедуля лежит на единственной кровати. Вокруг него разные провода, много приборов. Самый страшный — тот, который пищит. Я видела в фильмах, что это монитор сердечного ритма."
"Подхожу ближе, лихорадочно соображая, что сказать. В голове пусто. Я даже не знала, что человек может не думать.
Стираю слезы, которые капают на белоснежную простынь, на дедулину руку. Аккуратно прикасаюсь к его ладони. Холодная. Так непривычно. У деда всегда горячие руки.
— Горячие руки и горячее сердце. Потому что я очень люблю свою внучку. — Он всегда так говорил в детстве.
— Дедуль, я испугалась. Очень. Ты меня не пугай так больше. Вставай, пожалуйста, ладно? Ты же сам говорил, что мы вместе. Мне страшно сейчас. Так страшно, что внутри даже сердце дрожит.
