Стандартное упражнение любого снайпера на концентрацию. Умение вычленить в тысяче окружающих тебя шорохов, шумов и помех лишний звук: шелест шагов, хруст переломившегося под их тяжестью прутика, скольжение пальца по металлу…
Щелчок. Большая стрелка на полшестого. Где-то внизу дома чиркает механизм дверного замка. Установленная на его ручку гильза начинает свое движение, но прежде чем она со звоном успевает отскочить от мраморных плит холла, рука моя выхватывает из-под подушки «Брайан», и тело расправленной пружиной слетает с кровати, замирая под стеной у двери.
Пульс бьется ровно. В голове нет лишних мыслей, там только внутренний таймер, отсчитывающий шаги медленно крадущегося по лестнице человека, зачем-то бесцеремонно вторгшегося ни свет ни заря в мой дом.
Скрип четвертой ступени. Пятая прогибается под тяжестью чужого веса. Осталось совсем немного.
Один. Два. Три…
Дверь в спальню медленно отворяется. Подушечка пальца мягко надавливает на спуск курка, снимая своим отпечатком «Брайан» с предохранителя, и…
— Лотта, ты где?
Засада.
Пушка мгновенно прячется за пояс брюк на спине, и я безысходно вздыхаю:
— Я здесь, мама.
— О, боже мой, — Амели Ривз шарахается в сторону и хватается за сердце, хотя, по сути, это должна была бы сделать я, будь у меня не такие крепкие нервы. — Зачем так пугать?
— А зачем вламываться без предупреждения в чужой дом в такую рань?
— Лотта.
Это ее укоризненное и нравоучительное «Лотта» всегда вызывает глухую досаду.
— Не называй меня так.
Я же просила.
— А как? Этим его плебейским Шо? Его уменьшительные прозвища тебя никогда не раздражали.
Господи, неужели она заявилась в пять утра, чтобы устроить мне сцену ревности?
— Нет, не раздражали. В отличие от тебя, он меня вообще совершенно не раздражал.
— За что ты меня так ненавидишь?
— Я тебя люблю, мама. Не люблю только твое желание постоянно контролировать мою жизнь. Я уже большая девочка.
Мама сдувается, словно пробитая покрышка, опуская плечи и нагоняя на безупречно прекрасное лицо страдальческую маску.
Я иногда не понимаю, как у такой красивой нее могла родиться такая несуразная я?
— Я просто волнуюсь за тебя, дорогая. Неужели так сложно это понять? Вот когда у тебя будут свои…
Голос мамы испуганно замирает, глаза наполняются покаянным ужасом, и мне становится ее жаль. Она еще не привыкла к этому, я — давно да. Ее совестливые метания причиняют мне большую боль, чем случайно оброненная фраза.
