А вокруг него, вбитые под кожу силой выстрела, находились бы копоть и, во множестве, порошинки. Пояс ожёга остаётся при выстреле с расстояния восемь десятых аршина![1] Здесь же мы наблюдаем чистое входное отверстие без всяких порошинок. Вывод — стреляли не в упор, а с расстояния примерно в аршин.
— Разве невозможно самому вытянуть так руку?
— На аршин? Только если чимпанзе. И потом, повторюсь, Маков был левша.
— Это-то вы откуда знаете?
— Когда я впервые познакомился с ним в семьдесят шестом году, то обратил на это внимание.
Так делает всякий сыщик, автоматически.
Плеве замолчал, отошёл к окну. Постоял так некоторое время, затем повернулся к своему вице-директору и сказал:
— Павел Афанасьевич. Я всегда признавал ваши превосходство и опытность в уголовно-сыскных вопросах. Видимо, вы и сейчас правы. И если это убийство, выдаваемое за самоубийство, то следует немедленно сообщить об этом министру графу Толстому. А он, надо полагать, распорядится о следствии. Но, чтобы доложить его сиятельству определённо, ваших теперешних наблюдений пока недостаточно.
Осмотрите тщательно кабинет и всю квартиру, расспросите домашних и прислугу, словом, начните розыск.
— Слушаюсь, Вячеслав Константинович.
Тут из шинельной раздались энергические шаги и в комнату влетел товарищ министра внутренних дел генерал-лейтенант Оржевский. Увидев распростёртое на полу тело, он снял фуражку, перекрестился, потом, нагнувшись, внимательно рассмотрел труп Макова. Зыркнул на полицейских своим жёлтыми совиными глазами:
— Как ловко угодил, а? Нервишки сдали… Ну-с, быстренько составьте протокол и отдайте копию мне, я сам передам графу.
В качестве товарища министра Оржевский заведывал всей полицией империи и являлся поэтому непосредственным начальником Плеве. Вид Пётр Васильевич имел задорный и несколько вызывательный, слыл в свете острословом и любил заводить себе недругов.
— Статский советник Благово имеет сомнения, — осторожно проговорил директор департамента.
— Какие ещё тут могут быть сомнения? В чём? — изумился генерал-лейтенант.
— В том, что Маков сам себя застрелил.
— Да вы что?! — ахнул Оржевский. Осмотревшись, он сел верхом на ближайший стул, зажал подмышкой саблю и приказал:
— Докладывайте.
Павел Афанасьевич сжато сообщил свои соображения. Заведующий полицией наморщил лоб, помолчал несколько секунд, потом согласно кивнул:
— Точно! Этот дурень был левшой, сейчас и я это припоминаю. Что намерены делать, Вячеслав Константинович?
— Провести негласное расследование.
