Здесь, в трюме пришельца, разрушение завершилось: корма с реакторным отсеком исчезла, а в бортовой броне зияли огромные дыры. «Жаворонок», птица с огненным хвостом, парившая среди звёзд, был теперь мёртв, как древний динозавр.
— Срезали реактор, гады… взрывать нечего… — разочарованно пробормотал Литвин. Он обошёл корабль кругом и убедился, что ракеты, самое грозное оружие «Жаворонка», тоже исчезли, а истребители и «симы», танки-амфибии, торчавшие за треснувшими диафрагмами шлюзов, напоминают дуршлаги.
Отражённый залп из свомов пронизал корабль насквозь, от рубки и палубы А до кормовых стабилизаторов. Расходимость пучка частиц была небольшой, летели они густо, и вряд ли на «Жаворонке» что-то уцелело."
"Терзаемый горькими предчувствиями, Литвин забрался на борт через большую дыру, прошёл по тёмному коридору в рубку и остановился у кресла вахтенного. Тут должен был сидеть Жак Шеврез, а рядом с ним — пилоты… Кресло капитана позади, на небольшом возвышении; слева, у вычислительного блока, место Зайделя, навигатора, справа — связиста Сабо… Кроме них тут находились главный инженер, второй помощник и, быть может, другие офицеры, вызванные по тревоге.
Литвин ожидал увидеть мёртвые тела, комбинезоны в пятнах крови, обломки костей в зияющих ранах… Однако ничего! Сумрак, царивший в отсеке, не скрывал картины разрушения, лопнувших экранов, развороченных пультов, изрешечённых кресел и переборок, треснувшей панели АНК. Но тел не было.
— Свет, — выкрикнул Литвин, — ещё света! Побольше!
Ослепительная точка вспыхнула над ним.
Теперь он видел пятна крови на полу и обшивке кресел, даже целый кровавый поток, заливший панель вычислителя, но трупов по-прежнему не было. Ни Би Джея Кессиди, ни Шевреза, ни Прицци, ни Бондаренко, ни остальных. Только под креслом пилота валялся оторванный рукав с ещё светившейся полоской таймера.
Сопровождаемый ярким светлячком, он ринулся на шканцы, в коридор на палубе А, промчался, хрустя осколками пластика, мимо разбитых портретов прежней команды, поднялся по трапу и нырнул в распахнутый люк, ведущий к орудийной башне.
По боевому расписанию тут было место четырёх стрелков: два оператора у свома, два у лазера. Никого! Лишь изувеченные пульты, разбитый колпак целеуказателя, а на полу и стенах — засохшая кровь.
Выбравшись из башни, Литвин постоял в проходе, уже не тёмном, а залитом светом и от того наводившем ещё большую тоску.
