К тому же примитивную, упрямую и глупую! Не желающую прислушаться к советам и предупреждениям! Думаете, я не пытался помочь? Из кожи лез, причём во всех своих ипостасях! — Его физиономия вдруг начала меняться, словно он листал страницы книги с изображениями Лю Чена, Роя Банча и лицами других людей, которых было не менее десятка. — Но ваши институты власти нерасторопны, пресса продажна, военачальники тупы, а людоеды от бизнеса думают только о выгоде. Дикарство и повальный кретинизм — вот ваша главная черта! Позволить бы фаата разделаться с вами… может, было бы оно и к лучшему… Так что не вам меня упрекать! Берите, что дают, и действуйте!
— И на том спасибо, — смиренно сказал Литвин.
— Я, собственно, не упрекаю, я только хотел уточнить ситуацию. Вот, к примеру, как мы погибнем? Всё-таки сигга нас сожрёт? Эти ваши тараканы-роботы?
— Нет. Они погибнут сами, прикончив мозг и не тронув ни одной молекулы углеродной органики. Но этот Корабль почти живой, понимаете? Им управляют мозг и подключённые к нему люди, и я не могу предсказать, что произойдёт при разрушении симбиоза.
Система жизнеобеспечения выйдет из строя, вы задохнётесь или умрёте от холода… Будут блокированы все шлюзы и транспортные средства, так что из Корабля не выбраться… Или, наоборот, случится разгерметизация… Возможно, он включит двигатели и уйдёт с планеты с таким ускорением, что никому не выжить… Возможно, опустошит резервуары с антивеществом, начнёт трансформировать внутреннее пространство, и людей раздавит переборками.
Я не знаю!
— Похоже, нам достанется не техника фаата, а её обломки, — вымолвил Литвин.
— Обломки лучше, чем ничего, — заметил Фосс. — И много лучше, чем тотальное порабощение.
— Это верно, — согласился Литвин, присматриваясь к сигге. — Все же оригинальный у вас способ ассенизации… Значит, говорите, хоботок с иглой воткнуть и повернуть кольцо?
— Именно так.
Чувство небывалой лёгкости вдруг овладело Литвиным. Смерть его не пугала, ибо казалась ничтожной платой за безопасность родного мира, хоть и населённого тупицами и упрямцами, но все же единственного во Вселенной, где ему хотелось жить.
Не сожалел он и о том, что его жертва останется неизвестной, что не назовут его героем и песен о нём не споют; было даже справедливо, что он разделит судьбу камерадов с «Жаворонка» и тех, других, что бились с фаата и приняли честную смерть. Лишь об одном он печалился: так не хотелось, чтобы погибли с ним Эби Макнил, и её нерожденный ребёнок, и Йо, милая фея.
