— Лучше тебя меня впустить, а то я подниму шум. Мы мирно поговорим, и я уйду.
Предполагая, что отец рассказал ей об украденном обрезе, я скинул ветровку и поднял руки.
— Видите, я безоружен. Открывайте.
В моем времени она схватила бы мобильный, быстренько набрала отца и предупредила об опасности, здесь же телефонная будка была на улице одна на всех.
— Да хватит уже. Вы что, ребенка испугались?
Скрежетнула цепочка, Лялина открыла дверь, и я обалдел. Это была очень молодая женщина в домашнем халате, в белых носках и розовых тапках с клубничками.
Белая кожа, темно-русые волосы, стянутые в хвостик, белесые жиденькие брови «домиком», маленький рот с чуть оттопыренной верхней губой, востренький носик. Она часто-пречасто заморгала глубоко посаженными глазками-бусинками. Мышь половая обыкновенная. Вся злость на нее улетучилась мгновенно.
— Я пройду, да?
В комнате было бедненько. Двуспальная кровать, шкаф, стол у окна. Фотография дочери на стене. И, куда ж без него, ковер. Само собой вырвалось:
— А как же вы… А Анжела?
— Живет в комнате напротив.
— А вот голос у этой мыши теперь был не тихим, он стал сильным, напористым.
Не так она проста, как кажется. Простые в ментовке не работают.
— Даже чаю не предложите? — Я протопал в спальню и расселся на стуле, повертел в руках забытые отцовские часы. — Эти часы ему дарила мама на день рождения. Продала дедов кортик и купила часы. Вы верите в приметы?
— Нет, — ответила она, все так же стоя у двери.
— Часы, говорят, к расставанию, — пояснил я и понял, что с чаем погорячился: электрочайники еще не распространены, и, чтобы вскипятить воду, нужно идти на общую кухню.
— Присядьте. Нужно поговорить.
Она плюхнулась на стул, уставилась на свои сцепленные пальцы.
— Вы его любите? — спросил я.
— Да, — ответила она все так же не глядя на меня.
— И он вас, надеюсь, тоже.
О, надо было видеть, как ее ошарашило «надеюсь»! Глазки-бусинки разом стали по пять копеек. Уже не мыша, а сова. Она-то думала, что я ее стыдить буду и истерики катать или того хуже, пристрелю из ворованного обреза.
— Так забирайте его и живите счастливо, раз у вас такая любовь, — сказал я. — Он сестру покалечил бы вчера, если бы я ее не отбил. Мы ему только мешаем, он нас ненавидит и жизни не дает.
— Не говори так! — вскинулась она. — Он вас любит!
О, какая обида в голосе! Похоже, папаша из тех, кто выставляет себя примерным отцом даже перед любовницами.
— Вот и забирайте его любовь себе, — проворчал я. — Жить у вас есть где.
