Правда, далеко не ушли — тяжело плюхнулись в десяти шагах от входа, опустив морды на снег. От оно как… Мелкая детвора словно только и ждала этого момента, с визгом ринулась к зверям и облепила их со всех сторон. Самки отнеслись к детям благодушно, позволяя прижиматься к белоснежным шерстистым бокам и забираться на спину. Надо же… Правда, празднество малышни продолжалось недолго — со двора донесся голос Нилиены, решительно разогнавшей детвору, а еще через несколько минут сгархам принесли и завтрак — по двору проволочили шесть освежеванных мясных туш.
По одной туше на рыло. Видимо, на аппетит никто не жаловался.
— Настоящий зоопарк, — изумленно покрутив головой, рассмеялся я.
— Как-как, господин? — переспросил стоящий рядом Древин, и я пояснил:
— Зверинец. Дети их вообще не боятся?
— Куда там! — буркнул Древин. — Лопатой не отогнать! Только Нилиена и справляется. Прямо липнут к ним! Что наши, что Койна!
— Это да, — усмехнулся в бороду Койн. — Любимое занятие. Но такие вольности они только детям позволяют.
К остальным построже относятся. Любят детенышей. И никому обижать их не позволяют. Хе! Древин, помнишь, четыре дня назад, что было?
— Помню, как не помнить, — рассмеялся мастер. — Смеху было!
— Что было? — заинтересовался я."
"— Да сгархи с охотниками только под вечер вернулись. Усталые. А Трехпалый еще и лапу сучком занозил — ту самую, над которой Рикар топором поработал — идет, хромает несчастный, уши повисли.
— Ну?
— Не успел он лечь, как к нему малец один подкатился и давай теребить за хвост да за шерсть.
Покататься захотел. А мы не углядели — добычу на стену поднимали. Да и другой возни много — шкуры снять, мясо, пока не заледенело, порубить надо, да в снег закопать. Прохлопали, в общем. А Трехпалый терпел, терпел, да наконец душенька его не выдержала, и как рявкнет, чтобы отогнать надоеду, значит. Да только боком ему это вышло. Тут же и схлопотал плюху от подруги своей — лапой по уху ему так треснула, что ажно по всему двору эхо гулять пошло.
Чтобы, значит, на детенышей голос не поднимал. И с занозой помогать не стала — развернулась гордо и в нору удалилась. Да… я ему пока сучок из лапы доставал да ранку чистил, он мне все на судьбу жаловался свою горемычную и на долю мужскую да горькую… А так ко всем благодушно относятся. Только Горкхи не жалуют.
— Это понятно, что не жалуют, — посерьезнев, кивнул я. — Я бы тоже не жаловал, если бы мне тыкали факелом в лицо и проводили надо мной ритуалы подчинения.
