Прокофьев вывел велосипед за калитку, забрался на него и поехал, виляя рулём, — руки тряслись…
Ражный вернулся в избу, Дарья так и стояла у порога.
— Уходить нам нужно, — проговорила она. — Нехорошее предчувствие…
— Теперь мы дома, — он усадил невесту в красный угол. — Ничего не бойся. Здесь мы завершим Пир Радости.
— Не забывай, я была кукушкой, — напомнила Дарья. — У меня обострённое чувство опасности.
— А хочу, чтобы ты наконец-то стала моей женой! — Ражный открыл подпол. — Сейчас кое-что покажу!..
Он спустился по лестнице и сразу же обнаружил, что здесь кто-то побывал — тайник открывали! По крайней мере, пустые бочки у стеллажа стоят иначе.
Освободив вход, он протиснулся в каменный подвал, огляделся при свете спички и открыл сундук…
Чаши не было, впрочем, как и бутыли с дубовым маслом…
Ражный поднялся наверх и сел на пол, свесив ноги. Солнце опустилось в тучу на горизонте, и теперь все пространство дома стало огненно-багровым.
— Все равно не уйдём, — сказал он. — В конце концов, обряд — это лишь дань традициям… Сейчас я истоплю баню.
И мы смоем дорожную пыль.
Дарья проводила его пристальным ловчим взглядом…
Следы обыска и присутствия чужаков были повсюду, а в бане не только мылись и парились, но и вовсе кто-то жил, оставив после себя консервные банки, окурки и прочий мусор, разбросанный всюду. Все это можно было вымести, отмыть и вычистить, но Ражный знал, что ощущение осквернения не исчезнет. Древесина, эта живая материя, как губка, впитывала в себя то самое свечение энергии, исходящей от людей и зримой лишь в полёте нетопыря.
И если на открытом воздухе она быстро таяла, поглощаемая солнцем, то здесь проникала глубоко внутрь, накапливалась и потом могла незримо отравлять среду обитания. Или, напротив, облагораживать её, когда в дом входил человек с открытой душой и чистыми помыслами.
Люди, осквернившие стены, источали страх за собственную жизнь и, как следствие, ненависть к окружающему их пространству — все, что принято было считать мирским духом, ныне царящим повсюду…
Это относилось к области тончайших материй и чувств, давно утраченных в миру, и поэтому уже никто не мог толком объяснить, почему старые обычаи строго-настрого запрещают впускать в дом нищих, приносить что-то с кладбища, снимать и носить одежду с мертвецов или брать вещи с пожарища.
Соседствующие и часто роднившиеся с араксами старообрядцы только поэтому не впускали в свои жилища чужих, не разрешали молиться на свои иконы и не давали посуды, чаще всего деревянной.
