Поздно вечером странствующий рыцарь молча запихал в рюкзак свой просушенный гардероб, положил на подоконник упаковку спичек и три парафиновые свечи.
– Ну, благодарствую за теплый прием, – сказал он на пороге. – Не поминай лихом. Вещера тут одна, может, и сведет еще…
– Переночуй, – предложил Ражный. – Куда ты на ночь глядя?
– Мне еще лучше в темноте. Я же Сыч – ночная птица…
И тотчас ушел в густой сумрак, насыщенный еще и сильнейшим снежным зарядом."
"Гроза всего Вещерского леса, о котором предупреждал калик, на вид оказался не таким и грозным, даже благодарным, коль помнил о встрече на Памире и открыл тайну древнего обычая.
И все равно на душе у Ражного было смутно и неспокойно. Будто Сыч не только принес спички и растопил печь, но еще заронил искру надежды на избавление от сирого существования в лесах, хотя Ражный начинал привыкать к нему и уже ощущал, что не просто выживает здесь и ждет окончательного приговора бренки, а живет.
Останься он один на один с собой, в земляной берлоге, еще неизвестно, какое бы вызрело решение, не исключено, сейчас бы искал себе применение где-нибудь в миру, в большом спорте, где все покупается и продается.
Или бродяжил бы, как Сыч!
Неведомая покровительница могла быть кукушкой…
Эта осторожная, боязливая, как дикая птица, мысль вползла к нему в голову, как только бродяга, словно между прочим, походя, рассказал об утвержденном еще Сергием обычае.
Да она и есть кукушка! Одинокая, сирая, но гордая дева, ушедшая на Вещеру от позора прослыть брошенной невестой. И не он, а она отыскала оставленного на произвол судьбы послушника, принесла топор, тулуп, пищу…
И ни разу не явилась на глаза, не оставила ясного следа, чтобы можно было отыскать ее гнездо…
Ражный готов был бросить все и тотчас бежать на поиски, но в последний миг, словно медведь на рогатину, он натыкался на снисходительную, насмешливую фразу Сыча: «Ну чего стоишь? Ноги в руки и бегом за своей долей!»
Смута на душе вроде бы пригасла, когда Ражный вставил окна, затопил баню и принялся сбивать двери.
Нехитрая плотницкая работа, как колыбельная, вот уже который день укрощала страсти и воображение, но как бы он ни старался смирить въедливую, будто кислота, мысль о кукушке, она давала о себе знать, как только брал в руки топор или накидывал на плечи тулуп.
![Обложка книги Избранные произведения. I том [компиляция]](/uploads/posts/images/6/izbrannye-proizvedeniia-i-tom-kompiliatsiia.jpg)
