— Какая кассета?
— Камера наблюдения, помнишь?
— Что?
— Там все кассеты «BASF», а одна, та, на которой мы с тобой, «Sony». У Тарасова в машине валялась какая-то кассета. Прямо на полу. Он сказал, что это видеозапись его выступления.
— А что, Тарасов тоже звонил в пятницу твоей секретарше и спрашивал у нее, как ты намерен провести субботу?
— Нет. Не звонил. Он в пятницу прилетел с гастролей. Но кассета у него валялась.
— «BASF»?
— Я не посмотрел, — сказал Данилов виновато, — плохо у меня получается быть детективом.
— Ничего, сойдет. — Марта притормозила на светофоре и отправила в рот какую-то мятную гадость. Она постоянно «освежала дыхание», в полном соответствии с рекламой. — Сама по себе кассета на полу ни о чем не говорит. У меня в бардачке тоже кассета ездит. Мне Инка дала какой-то новогодний фильм. Ну и что? Тем более твой Матрасов только в пятницу вернулся с гастролей.
— Не Матрасов, а Тарасов, — поправил Данилов.
— Ну, Тарасов. Или он сразу с самолета кинулся громить дачу Кольцова?
— Он даже не знал, что я туда собираюсь.
Ему нужно было со мной встретиться, потому что моя мать просила его уговорить меня выступить на приеме и сказать несколько теплых слов моему отцу.
— Что? — переспросила Марта с изумлением. — Кто должен выступить?!
Данилов промолчал, и Марта замолчала тоже.
— Ты… очень расстроился, — спросила она, помолчав немного, — или ничего?
— Ничего, — сказал Данилов, — дело не в этом. Дело в том, что Олег про дачу ничего знать не мог, он вообще к моей работе никакого отношения не имеет, но все равно я… струсил, когда увидел эту кассету.
Марта посмотрела на него.
Дело было как раз «в этом». Зря она подозревала Данилова в том, что ему была нужна ее машина, а не она сама. Ошиблась. На этот раз Данилову была нужна она сама.
Она толком не понимала его отношений с родителями, но знала, что даже после телефонных разговоров с ними — вернее, с матерью, потому что отец никогда с сыном не разговаривал и никогда ему не звонил, — Данилов становился почти больным.
"
"Его нужно было утешать, но делать это осторожно, потому что от слишком прямолинейных утешений он мрачнел еще больше, уходил в себя, на вопросы отвечал «да» или «нет» и в конце концов замолкал надолго. Марта томилась. Приставала.
Пекла пироги. Болтала — все для того, чтобы он сменил гнев на милость. Иногда ей удавалось его умаслить, и он быстро возвращался в состояние нормального человека. Иногда молчание затягивалось, и тогда Марта ненавидела его родителей.
