— Тогда чего благородство-то изображать? А?!
Это был вечный, нескончаемый, опостылевший Данилову разговор — все о том, что он виноват.
— Я не изображаю благородство. Я спрашиваю, чем могу помочь. Ей ведь не обязательно говорить о моем участии.
Мало того, что он должен был помогать, он еще должен был спрашивать разрешения, договариваться, умолять, чтобы ему позволили помогать.
— Давай встретимся, — предложил Веник великодушно, — все обсудим. Ты подъезжай. Только не сейчас, а так через часок. А то я лежу еще.
Никто никогда не разговаривал с Даниловым таким тоном.
Никто не смел ему сказать «ты подъезжай». Даже мать, потеряв к нему интерес, разговаривала равнодушно, но достаточно сдержанно.
Данилов осторожно разжал руку и посмотрел на свои пальцы. Пальцы как пальцы, ничего особенного.
— Зачем мне приезжать, Веник? О чем ты хотел со мной поговорить?
— Ты приезжай, приезжай. Только не спеши, говорю! И сигарет привези мне.
— Где ты был вчера утром? — спросил Данилов, внимательно рассматривая свои пальцы.
— Что за вопрос? — удивился Веник. Он снова завозился, утаптывая место для спячки, и даже как будто зевнул."
"В этот момент Данилов его ненавидел.
— Веник, что ты делал вчера утром?
— Не помню, а что? Спал, наверное. Да, точно спал. Мы в пятницу на работе накатили малость, я и…
Данилов понятия не имел, врет он или говорит правду. И понятия не имел, как это можно проверить. В кино это делают как-то очень ловко, а как это сделать не в кино?
Положив трубку, Данилов подошел к высоченному окну и, поднявшись на цыпочки, открыл форточку.
Обрадованный ветер вломился в комнату, надул штору, бросил ее Данилову в лицо. Он отлепил штору от лица и посмотрел вниз.
Надо же, сколько снега. Еще только конец ноября, а снег завалил Последний переулок так по-зимнему безнадежно, что казалось, он больше не растает никогда.
Неужели весна придет?
Придет весна, и Данилов будет жарить шашлыки в Кратове, на просторном запущенном участке, где вдоль замшелого забора растет сирень и бузина, и важная хитрая ворона расхаживает по крыше, примеривается утащить кусок мяса из кастрюли, заблаговременно вынесенной на узкое крылечко, — сколько Данилов помнил себя на этом участке, столько помнил эту ворону.
Марта сидит на лавочке, болтает ногами, рассказывает о работе и о том, что начальник в последнее время совсем спятил, и нетерпеливо принюхивается и спрашивает, скоро ли будет готово, а Надежда Степановна, ее мать, говорит с террасы: «Андрей, возьмите рукавицы, вы обожжетесь.
