Снег шел, а он все вспоминал, нервничал и уговаривал себя не нервничать, потому что его мозг понимал, что бежать некуда, но в душе была тревога.
Так было до тех пор, пока однажды Данилов не получил длинный белый конверт.
Конверт принесли вместе с почтой. Почта называлась утренней, но почему-то ее приносили Данилову в середине дня. В конверте оказалась четвертушка бумаги с одним-единственным предложением: «Убийца должен быть наказан, пощады не будет».
Данилов прочитал, сморщился, скатал из четвертушки плотный шарик и метнул его в корзину.
Шарик пролетел мимо и неслышно приземлился на ковер.
Некоторое время Данилов смотрел в окно, потом подобрал шарик и сунул его в стол.
Не переставая шел снег.
* * *Он открыл дверь в свою квартиру и сразу, еще не войдя, нашарил на правой стене выключатель и зажег свет. Сердце колотилось, мешая дышать, взмокли ладони и спина.
Он ненавидел этот момент — когда нужно войти в квартиру. Иногда он даже курил на лестнице, просто потому, что не мог себя заставить сделать последний шаг.
Вставить ключ, повернуть, распахнуть дверь, зажечь свет, войти и оглядеться.
Прошло много лет. Квартира давно не та, и дверь не та, и жизнь не та, но худшим моментом в его жизни осталось возвращение домой. Ничего хуже он не мог себе представить.
Свет зажегся сразу везде. Данилов специально сделал выключатель у входной двери так, чтобы свет зажигался сразу во всей квартире, кроме спальни, которая от входа не видна, но и это не слишком помогало. Он еще помаялся на пороге, переложил из руки в руку портфель и наконец вошел, сделал этот проклятый последний шаг, и закрыл за собой дверь.
Что-то не так. Что-то случилось.
Шее стало тесно в воротнике рубахи от того, что сердце метнулось к горлу, и замерло в нем, и разбухло так, что воздуху было не прорваться. Пот потек по виску.
Запах. Странный, посторонний.
В мозгу возникла яркая картина: ослепительно белая ткань и неровные, очень красные пятна, как хищные тропические цветы.
Данилов попытался вздохнуть и не смог.
— Ну что ты там стоишь? — спросили из комнаты недовольно.
— Ты что, умер?
Сердце в горле еще раз ударило и разорвалось на мелкие клочки.
Оказалось, что это было никакое не сердце.
Данилов судорожно вздохнул и вытер висок. На перчатке остался мокрый след — след его позорной паники.
— Я просил тебя звонить, когда ты собираешься приехать, — сказал он чужим от недавней паники голосом. Постоял и стал снимать ботинки. — Почему ты не позвонила?
Марта показалась в дверях.
