— Я не хочу тебя видеть, — сказал он сквозь зубы, — ясно?
Она кивнула, и он пошел по тротуару. Снег скрипел под ногами и летел в лицо. Он отошел довольно далеко, а потом не выдержал и оглянулся.
На тротуаре было пусто, Марта ушла. Совсем замерзла, наверное.
* * *К девяти часам вечера Данилов понял, что битву с самим собой он проиграл.
Когда он учился в школе, газеты много писали про всякие битвы. Каждый год была «битва за урожай». Эту битву неизменно проигрывали. Еще была «битва двух систем», и она тоже окончилась бесславно.
Вот и он столь же бесславно проиграл свою битву.
Он забыл на работе портфель с блокнотом, в котором были «вещественные доказательства и подозреваемые», и злился на себя за это. Впрочем, напрасно он злился. Все равно он не мог ни о чем думать, только о том, что это его ребенок.
Что он станет с ним делать? Как он станет его растить?
Он не хотел иметь никаких детей. С женой он сразу договорился, что с ребенком они… подождут. Жена согласилась легко — ей тоже не нужен был ребенок.
А теперь поздно, теперь он уже есть, есть, и изменить ничего нельзя, и Марта даже не собиралась говорить ему о ребенке, как будто Данилов какой-нибудь совсем пропащий или и вправду сумасшедший, от которого нужно скрывать ребенка.
В квартире было тихо, так тихо, что Данилов время от времени включал телевизор, чтобы убедиться, что еще не оглох. Телевизор взрывался автоматной очередью, или заходился душераздирающим пением, или высказывался сочным и значительным голосом, и, Данилов его выключал.
Марта не приедет."
"Не приедет сегодня, и завтра не приедет, и, может быть, вообще не приедет. Раньше он тоже думал об этом, и ему становилось тошно, но раньше в этом был виноват Петрысик — с его салом, брутальной внешностью и слезливым пением, — а теперь Данилов был виноват сам. Один.
Он думал и курил, курил и думал, а потом курить уже стало невмоготу.
Хорошо бы, если б можно было так же — раз, и перестать думать и вытряхнуть все старые тревожные мысли, как он вытряхнул переполненную пепельницу.
Марта врала ему, и он не хочет ее видеть. Все так. Все так.
На широком пледе, покрывающем диван, были светлые и темные квадраты.
Темных было сто тридцать три, а светлых сто тридцать четыре. Он подсчитал.
Может, он все-таки свихнулся?
Телефон не звонил, потому что Данилов разбил его об стену, а новый не купил, хотя и собирался. Ребенок уже есть.
Он сидит внутри у Марты, скрюченный, маленький, Данилову казалось почему-то, что он непременно похож на мышонка.
