Воевода выразил мужскую солидарность понимающим мычанием, но о ком шла речь выяснять не стал.
— А если он и впрямь по ведру в день выпивает, за три дня тысячи вёрст преодолевает, громом и молниями повелевает — не одолеем, — выдал Болеслав, прожевав капустку и сморщившись, перекосившись аж, когда лопнула на крепких зубах сочная и холодная красная ягода. Явно со льда сняли миску с закуской.
— Пожалуй, и не одолеем, — кивнул Стах, едва не упав, когда правый локоть его предательски съехал с края столешницы.
— Нет, ты не думай! Отдашь приказ — мы все как один…
— Чего «как один»? Под лёд топорами уйдёте? — горько переспросил король, подняв на воеводу глаза.
— А мы после ледохода пойдём! — с пьяной хитростью громко прошептал Стах.
— А я и думать не хочу, чего у него на этот случай заготовлено, — замотал головой монарх. — Гляди: пара-тройка сотен воев, и за одно утро он занял крупный торговый город. Костёл ещё развалил зачем-то…
— Так то ж не он, — нахмурился воевода.
— А кто? — не понял Болеслав.
— Ангел Господень! — торжественно пояснил старый воин, задрав вверх указательный палец, верхнюю фалангу на котором отрубили когда-то давно, когда король не то, что под стол ходил, а вряд ли вовсе на свет народился."
"— Ну да, ещё и ангелы у него на посылках, и ворота дубовые он словом Божьим с петель срывает, — Болеслав вздохнул долго, прерывисто. — Нет, биться с ним точно не с руки нам. Надо думать, как теперь к мирным переговорам подступиться.
Союзниками стать.
— Сдаться⁈ — прорычал Стах. — Это ж позор!
Седой воевода врезал кулаком по столу так, что посуда подскочила, как и сидевший рядом Ян. Болеслав же и ухом не повёл.
— Позор для короля — это когда королевичи на него не похожи. Когда дочери со всякими голодранцами из замка убегают «от большой любви». А самый страшный позор — если земли свои и народ свой не сможет тот король от гибели спасти. Любой ценой. Сохранить корону, но потерять подданных и страну, остаться гордым изгнанником, что на чужбине другим властителям на жизнь тяжёлую жалуется, как Изяслав вон недавно — это, Стах, позор.
А в том, чтоб границы и людей внутри них сберечь, пусть и склонив голову, срама нет. Вон, к Генриху с дорогими подарками сколько раз посольства направляли и мы, и чехи, и мадьяры?
Остановив флягу на полпути ко рту, Болеслав вдруг замер, будто осознав что-то очень важное.
