По центру шагали ровно, чинно, закованные в железо пехотинцы с копьями, мечами и топорами. Мечников было немного, от силы десятка три на всю эту бесчисленную тучу. То ли денег Изяславу не хватило, то ли слишком умными оказались гордые паны, заслужившие право носить мечи, оружие дорогое и статусное. По большей части же пехоту составляла толпа всякого сброда, вооружённого кто во что горазд, от топоров до рогатин и просто дубин. И вся эта братия продолжала вытягиваться из-за поворота, надвигаясь на нас, как цунами.
«Ого, страшная штука!» — отметил Всеслав, «увидев» образ высоченной волны, что приходит из океана и сметает на берегу всё: людей, машины, деревья, высокие каменные дома.
«Только эти пожиже будут. И эту твою „цуна́мю“ мы им сами устроим.»"
"Дед-Солнце будто нарочно остановился в зените, на самой верхней точке, глядя на суету и мельтешение забавных людишек, как малыш, застывший возле муравейника. Я, когда маленький был, любил наблюдать за деловитыми чёрными мурашами, когда выпадало свободное время и мама не видела.
Нечасто удавалось, потому, что по маминому мнению, ребёнок должен был всегда быть на виду и занят полезным. Эти два непременных условия изрядно попортили мне настроения в дошкольную и школьную, военную и послевоенную поры.
И так же, как карапуз возле шевелящейся горы из хвоинок, Солнце вряд ли догадывалось о том, что же это тут происходило. Почему с одной стороны реки стояли сверкавшие бронями отряды, бесчисленное множество пеших и конных, заполонивших собой всё русло широкой реки, протянувшись до самого поворота чуть ли не на три версты, а с другой за их появлением наблюдала группа из пары десятков всадников? Причём без страха или удивления, будто тоже на мурашей смотрела, а не на смерть свою лютую.
От огромного воинства отделились три всадника и неторопливо направились вперёд. Кони их были сытые, гладкие, дорогие. Под тем, что в середине, гнедой красавец с тёмной гривой, Под пузатым бородатым здоровяком в ярком, шитом золотом кафтане и в красной шапке с высоким павлиньим пером сверху — конь, на которого сразу сделал стойку Алесь: вороной гигант, чуть ли не на полный аршин выше остальных лошадей.
Третий всадник восседал на снежно-белом жеребчике, и был, судя по сутане, монахом.
Всеслав внимательно смотрел на то, как шагали неспешно кони вражьих вожаков. Он знал, что Болеслав направил с дядей воеводу Сецеха, что славился беспощадной жестокостью, особенно к чужеземцам. Хотя его и свои недолюбливали и откровенно побаивались.
