И, если нам со Всеславом не врали глаза, чуть подтолкнул плечом Буривоя.
— Данной мною клятвой, сказанным мной словом, Ругевита волю донесу я снова…
Низкий, рокочущий речитатив, казалось, не мог принадлежать этому старцу с бельмом. Не было в его теле, пусть ещё вполне крепком и жилистом, ни места, ни возможности для того, чтобы голос, выходивший наружу, звучал так. Как камнепад, как грохот воды на неодолимых Днепровских порогах, как рёв стаи медведей. Которые стаями не живут.
— Данною мне силой, говорите, Боги.
Я — последний камень на твоей дороге!"
"Это было невыносимо. В подземной темнице враз стало очень тесно и жарко, будто в неё набилось одновременно слишком много людей. Или не людей. Выл и рвался в путах на столе Полоз. Царапал ногтями лицо Всеволод, словно собираясь самому себе вырвать глаза, чтобы не видеть того, как полыхал синевой единственный зрячий глаз великого волхва.
Поднявшись с лавки, великий князь киевский опустился на одно колено. Почти одновременно с ним то же самое движение повторили воевода Рысь и Вар с Немым, отошедшие от вывшего сквозь искусанные ладони переяславского князя.
На оба колена рухнул Святослав, склонив голову. И, добив окончательно, опустился на одно патриарх Всея Руси отец Иван.
— Вина твоя доказана. Бог твой от тебя отступился, как и ты от Него, предав не единожды. Великий и всеблагой Триглав, что видит на три стороны разом, отказался глядеть на тебя. Нет тебя в мире живых. Не коснётся тебя Хорс лучами, не станет греть жилы твои кровь-руда текучая.
Всеволод завизжал хрипло, обхватив себя руками, трясясь, будто и в самом деле могильный холод растёкся волной по его венам.
— Не тронуть тебя ни единому из восьми ветров, Стрибожьих внуков, не наполнить грудь твою свежим духом-воздухом.
Визг оборвался, словно выбили из-под ног предателя чурбак, и рухнул он вниз с пеньковой петлёй на шее. Набухли страшно жилы на шее и лице, в вытаращенных в невыразимом ужасе глазах лопались сосуды. Так, что это было видно.
И очень страшно. Кровавые слёзы потекли по его щекам.
— Не видать тебе посмертья честного, не сидеть за одним столом да со пращурами, не расти на земле твоему семени. Ты возьми-возьми, Похвист-батюшка, душу чёрную, непотребную, да снеси её с верху до низу, с Солнца ясного в вековечный мрак, в стужу лютую, Темновитову!
Слова Буривоя, метавшиеся в каморке раскатами грома, будто вбивали Всеволода в земляной пол. Трясся и выл на столе Пахом Полоз.
