Дарёна, прекратившая «наркозный» напев, как только Леся начала свою песнь жизни, глядела на сироту-древлянку с такими гордостью и счастьем, будто сама её всему научила.
— Федос! — позвал я монаха, когда мы с парнями уже «размылись» и собирались было переодеваться. Он же стоял, как громом поражённый, не сводя глаз с Леськи, давно закончившей петь.
— А? — вздрогнул инок.
— Рот закрой, — с улыбкой попросил я.
Феодосий растерянно посмотрел вниз, на своего зарубежного коллегу. Вздрогнув и отведя глаза от длинного шва почти через всё тело.
И осторожным движением вытянул дыхательную трубку, подняв после нижнюю челюсть.
— Да не ему, себе рот закрой! — вслед за мной в улыбках расплылись все присутствовавшие. Будто какой-то свет озарял — так хорошо было на душе. Впервые, кажется, на моей старой долгой памяти победа жизни над смертью воспринималась так ярко и наглядно.
Монах выполнил команду и громко сглотнул, продолжая смотреть на Лесю. Видно было, что песня далась ей нелегко: капельки пота выступили на лбу и над верхней губой.
Но выглядела она вполне здоровой и бодрой, ни бледности, ни кругов под глазами. Только румянцем заливалась всё сильнее, будто к такому пристальному вниманию кучи мужиков привычки не имела. Да и откуда бы?
— Ты откуда её взял такую, батюшка-князь? — выдавил он наконец хрипло.
— Из лесу привёз. Под Туровым жила себе, пням молилась, — честно ответил я. — Отцу Антонию говорил тогда, на берегу, и тебе повторю: спиши слова!
И тут, поразив даже меня, хотя, пожалуй, меня-то как раз сильнее прочих, очнулся брат Сильвестр.
Которому по моему скромному, но вполне аргументированному мнению, полагалось открыть глаза дня через два-три, не раньше.
Хрип и сипение, что раздались из его рта, только что заботливо закрытого Федосом, на осмысленную речь не походили. Но в глазах шпионского посланца, теперь и не поймёшь уже, то ли от, то ли к Гильдебранду, явно билась какая-то важная мысль. Та, которую он вёз, зажимая руками дыру напротив сердца, пока был в сознании. Та, важность которой не дала ему умереть до тех пор, пока задание не будет исполнено.
— Тихо, Сильвестр! Говорить нельзя. Шевелиться нельзя. Слушай меня внимательно! — Всеслав «оттёр» меня назад, тоже удивившись мимоходом тому, что на этот раз тело досталось ему не выжатым до последнего. — «Да» — моргаешь один раз. «Нет» — моргаешь дважды. Понял ли?
То, как отчётливо и плавно опустились и поднялись веки Джакомо Бондини, сомнений не оставляло: слышал, понял, в сознании, при памяти.
