— Тебе — шуточки, а она, упаси Боги, решит, что с мужем так и надо себя вести. Вожжами потом не тебя, её пороть станут! — тоном строгого наставника продолжал выговаривать князь, незаметно подступая к жене. А потом неуловимо очутился рядом, обнял бережно и звонко чмокнул в румяную щёку.
На общий смех, счастливый Дарёнин и явно облегчённый Леськин вышла запыхавшаяся Домна.
— Звал ли, князь-батюшка?
— Звал. Да с этими бабами всё из головы вон, — князь снова потёр шрам над правой бровью ногтем большого пальца, вспоминая, что за мысль прогнал этот спектакль, — А! Точно! Ну-ка все трое за мной, так даже лучше будет.
"
"И он шагнул по ступенькам вниз, держа под локоть жену. Которая, не удержавшись, шепнула-таки Домне и Лесе, семенившим следом:
— Видали? Трое! Говорю же — ходо́к!
Мастера вскочили на ноги после того, как Всеслав кашлянул. Второй раз, погромче первого, на который отрешённые научно-практические деятели не обратили ни малейшего внимания.
— Значит так, орёлики. Как и раньше всё: я задумку говорю, а вы её потом до ума доводите.
Ничего нового. Готовы внимать с почтением? — собрал внимание Чародей.
— Обожди ради Христа, батюшка-князь! — взмолился Фенька-Ферапонт, подорвавшись с приступки обратно в погреб, едва не потеряв валенок. Кондрат только брови поднял и рот разинул, глядя на неожиданно ускорившегося коллегу.
Но гончар вынырнул обратно буквально через несколько секунд, сунув в руки плотнику несколько листов бересты, скреплённых железными колечками с прорезью на тонкой тёсанной дощечке.
Таких «блокнотов», именных, кстати, Кондрат наделал по пять штук для каждого из их «шарашки». Свен, Фома, они с Фенькой да волхв с патриархом Всея Руси удобство придумки оценили сразу.
Усевшись, хотя скорее даже упав на приступочку рядом с другом, Ферапонт положил недоежедневник-планинг на колени, открыв на чистом листе, взял поудобнее свинцовый стерженёк в «рубашке» из разделённой вдоль и склеенной заново веточки с выбранной сердцевиной, и замер, распахнув глаза.
Рядом совершенно синхронно то же самое проделал и Кондрат. Выглядели они точь-в-точь как первоклассники, глядевшие во все глаза на первую учительницу. Эдакие сорокалетние бородатые первоклашки с сединой и мозолями, твёрдыми, как лошадиное копыто.
— Так. Про подъёмник помните? Почти то же самое, — начал князь, внутренне усмехнувшись над картинкой с лопоухими бритыми мальчишками из школы в Марьиной Роще. В далёком, тяжёлом и голодном 1943 году.
