Глаза его обежали комнату ненавязчиво, вскользь, но как-то удивительно цепко. И что-то насторожило меня. Не то во взгляде этом, не то в само́й фигуре гостя. Последним, притворив бесшумно дверь, зашёл Ян Немой, встав с другой стороны от Вара.
— Поздорову тебе, великий князь Всеслав Брячиславич! — скрипнул старческий голос.
— И ты здрав будь, мил человек, — не сразу отозвался Чародей, пристально следя за вошедшим. Продолжая доверять нашему с ним чутью. — Проходи к столу, не труди ноги старые.
— Благодарствую, княже, ох, благодарствую! Мало кто из молодых поймёт, как оно бывает, когда и стоять-то уже трудно, — дед, кряхтя, усаживался на лавке, а мы лишь укреплялись в подозрениях.
— С чем пришёл, старче? — спросил Всеслав, чуть сдвигая светильник так, чтобы лучше видеть древнего уголовника.
— Люди, кому положено, знают меня как Звона Ивана. Промысел мой ночной, речной да морской. Ватаги мои от Ильмень-озера до Русского моря гуляют, на восход и на закат забредают. Пришёл я с тобой, княже, о житье-бытье поговорить.
Может, чем полезен буду. Может, и ты чем отблагодаришь за помощь.
Дед скрипел мерно, убаюкивающе, будто тоже гипнозом владел. Рысь изучал его, кажется, как музейный экспонат или диковину иноземную на торгу, и сосредоточенным выглядел больше по привычке, не чуя ни угрозы, ни подвоха. Хорошо ему.
— Говоришь, много народу за Звоном ходит. Ватаги верные, друзья лихие. Это хорошо. Но пусть он, человече, сам мне о том поведает, — равнодушно произнёс Всеслав. А дед перед ним заметно вздрогнул.
— О чём толкуешь, княже? Я — Звон, сам на твой зов явился, как условлено было! — еле уловимое изменение тембра от чуткого Чародеева уха тоже не укрылось.
Князь сперва откинулся было на спинку, но тут же резко склонился к столу, да так, что старик отпрянул. А после втянул прерывисто воздух носом, чуть поводя головой. Не сводя глаз с гостя.
— Ты, мил человек, к великому князю в дом пришёл. Которого Чародеем да оборотнем за глаза зовут. Который с Речным да Лесным Дедами знается, сам по небу летает, да других тому учит.
Всеслав понизил голос и чуть добавил хрипотцы, что обычно предваряла рык. Собеседник сдвинулся на самый край лавки. Борода его дрожала.
— Звону, когда он ногу поломал под Новгородом, три десятка зим было. Да с той поры ещё полтора минуло. Хоть и тяжкое у Ивана ремесло, да не настолько, чтоб дряхлым дедом выглядеть. И ходишь ты не так, как со старыми ранами двигаются, и садишься совсем иначе.
