Омерзительные постельные сцены, драки и пиршества, достойные стаи гиен, заменили старинными портретами на одной стене и более или менее приятными, хоть и пустоватыми пейзажами на другой. Из памятных по прошлому разу картин на прежнем месте висел лишь вытеснивший семейство Савиньяк горящий город, но на пожар больше никто не любовался. От шедевра с Фердинандом, Манриком и приблудной лошадиной ногой уцелела лишь нога, которой посчастливилось воссоединиться с конем. Манрик исчез, Фердинанда на белом линарце сменили Алва с Соной, а дым превратился в радостную утреннюю даль.
В точности такой Ли любовался с холма, готовясь шагнуть в лаикский туман; жаль, память не сберегла всю дорогу. Последним, что помнилось, были успевший высохнуть каменный стол в Покое озарений и ниша святого Танкреда. Дальнейшее представлялось каким-то пульсирующим, плюющимся короткими молниями клубком, но идущий голова в голову с Соной оседланный Грато наводил на мысль, что его хозяин, как и в прошлый раз, сошел с картины.
Тогда все вокруг было внове, сейчас Ли более или менее представлял, чего ждать, и, самое главное, не забыл ни варастийской халупы, ни рассветных степей.
Осталось сохранить память после возвращения. Осталось вернуться, хотя это особых опасений не вызывало, к тому же проэмперадора страховал Уилер. То, что сработало у Вержетты, должно сработать вновь, но лучше бы выбраться самому.
Лионель махнул рукой заглядевшемуся на небо Рокэ и отправился проверять камин и Фридриха, от которого, скорее всего, остался лишь пейзаж с пнем.
Ширина галереи не изменилась, сохранился и черно-белый мозаичный пол, и вычурные, как любил покойный Фердинанд, рамы, исчезла мерзость и начал проглядывать смысл. Капуль-Гизайль, переставляя антики и перевешивая картины, менял комнаты до неузнаваемости, здесь произошло нечто подобное. Ли медленно шел точно по середине галереи, силясь постичь логику здешних хозяев через свою.
Мориски гадают по очертаниям грозовых облаков, подбирающие мужа девицы льют в воду расплавленный воск, гадалки раскидывают карты и толкуют чужие сны.
Порой даже угадывают, только что есть сон – отражение твоих собственных тревог и надежд, знак свыше или сразу и то, и другое? Маленький Арно, еще не умея писать, пририсовывал к материнским посланиям свои пожелания, и они были понятны. Росио, скрытничая, пишет по-гальтарски, морисскими буквами и на кэналлийский манер. Хоть как-то понять такое письмо смогут либо трое, если найдут друг друга и договорятся, либо один Савиньяк.
