Если бы с графом Савиньяком случилось непоправимое, тебя бы через год не узнали. Вы все трое похожи, а вот мы с братьями как-то разбились на пары: Юстиниан и Клаус, я и Питер… Я ведь тоже имею обыкновение решать за других и многих этим раздражаю.
– Тогда на Ли похож ты!
4Над дальним лесом дрожит золотая полоса, серый конь кладет голову на спину рыжему, пахнет дымом… Осень всегда пахнет дымом, осень еще придет, если удастся до нее дожить, но зачем об этом думать сейчас, среди зимнего серебра? Жаль, путь короток, хорошо, что он был.
Это тоже надо взять от жизни, прежде чем шагнуть в очередное безумие…
– Мэллит, смотрите. В этом окне иногда горит звезда.
Черное небо, луна, нависающие над стеной ветви, такие близкие…
– Где… Где эта улица?
– В Аконе. Неужели золотая Мэллит не узнает?
Первородный смеется, и это в самом деле смешно – не узнать дом, в котором живешь.
– Я уснула, и мне снились вечер и осень.
– Осенние вечера прекрасны.
Почему она видит во сне осень и… коней? Сейчас зима, и они почти что подъехали к главной двери… Капитан Уилер постучит, Герхард откроет, и они с Селиной войдут, оставят на сундуке новые плащи, немного поговорят о большом короле и разойдутся.
Свеча на окне загорится и сгорит, только первородный Ли ее не увидит, ведь он уже будет далеко, и его ночь заполнят разговор с регентом и думы о Шаре Судеб.
– Спасибо, Монсеньор, – голос Селины звонок, она уже на крыльце, и рядом с ней тот, кто забрал ее сердце.
– Баронесса, позвольте помочь и вам, – Монсеньор монсеньоров протягивает руки.
– Вы совершаете невозможное, так пусть вам приснится немыслимое и Сакаци.
– Ничтожная счастлива. – Путь окончен, надо позволить снять себя с лошади, надо прощаться со всеми и с первородным Ли.
– Покойной ночи, сударыни.
– Спокойной ночи, Монсеньор.
– Зачем нам сегодня покой?
– Зачем он вообще?..
Все так быстро и так легко, она рядом с подругой, дверь открыта, надо идти. Если сразу взбежать наверх, можно увидеть уходящую вверх по улице кавалькаду.
Регент и Проэмперадор поедут шагом, ведь это ночь и город.
– Сэль… Мне нужно подняться.
Она успела увидеть и зажечь свечу тоже успела, хотя Монсеньор монсеньоров мог избрать другую дорогу. Нельзя желать больше возможного, жадность глупа и порочна, а первородный Ли не принадлежит даже себе, и он просил лишь треть ночей. Завтра его ждут важные разговоры с королем Гаунау, и завтра же приедут достославный Бонифаций и тот, кого зовут Луцианом.
